Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 16)

Высокий уровень смертности новорожденных у домашних животных явно противоречит цели человеческого контроля, состоящей, прежде всего, в максимизации воспроизводства животного белка по аналогии с максимизацией урожая зерновых. Однако уровень рождаемости может вырасти настолько, что более чем компенсирует потери от высокой смертности. Причины до конца не ясны, но в целом домашние животные достигают репродуктивного возраста раньше, у них чаще происходит овуляция и зачатие, их репродуктивный цикл длится дольше. В российском эксперименте прирученные чернобурые лисицы рожали дважды в год, тогда как неодомашненные лисицы рожают один раз в год. Этот показатель у крыс еще более поразителен, хотя, будучи нашими комменсалами, они остаются в диком состоянии, и можно лишь гипотетически сравнивать их с одомашненными видами. Пойманные дикие крысы демонстрируют низкий уровень рождаемости, но спустя всего 8 (что очень мало!) поколений в неволе их уровень рождаемости увеличивался в диапазоне от 64 % до 94 %, а к 25 поколению репродуктивный период живущих в неволе крыс увеличивался в два раза по сравнению с «непленниками»[61]. В целом крысы стали в три раза плодовитее. На парадоксе слабого здоровья и высокой смертности новорожденных с одной стороны и более-чем-компенсирующего их роста рождаемости – с другой мы остановимся позже, поскольку он имеет прямое отношение к демографическому взрыву среди земледельческих народов за счет охотников и собирателей.

Каковы разумные пределы поиска аналогичных изменений в морфологии и поведении Homo sapiens по мере его адаптации к оседлости, скученности и рациону со все возрастающей долей зерновых? Это направление исследований столь же рискованно, сколь и увлекательно. Я полагаю, что оно плодотворно именно потому, что основано на идее, согласно которой мы в той же мере являемся продуктом преднамеренного и случайного самоодомашнивания, в какой живущие совместно с нами виды – продуктом нашего одомашнивания.

Один из способов определить, жила ли женщина, умершая девять тысяч лет назад, в сообществе, ведущем оседлый образ жизни на основе зернового земледелия, или в группе собирателей, – это изучить кости ее спины, пальцы ног и колени. У женщин из деревень зернового земледелия специфически подогнуты пальцы ног и деформированы колени – в результате долгих часов стояния на коленях и раскачивания взад-вперед в процессе помола зерна. Это частный, но показательный пример того, как новые практики пропитания (сегодня мы бы сказали «травмы повторяющихся нагрузок») подгоняли наши тела под новые задачи тем же способом, каким у одомашненной позже рабочей скотины – крупного рогатого скота, лошадей и ослов – произошли костные изменения под влиянием ее повседневного труда[62].

Подобные аналогии могут нас далеко завести. Можно сказать, что распространение оседлого образа жизни превратило Homo sapiens в более стадное животное, чем прежде. Беспрецедентная скученность людей, как в стадах животных, создала идеальные условия для эпидемий и обмена паразитами. Но эта куча не была одновидовым стадом, а объединяла разные стада млекопитающих с общими патогенами, и эти стада породили новые зоонозные заболевания просто фактом своего скопления вокруг домохозяйства впервые в истории – отсюда понятие «поздненеолитический многовидовой переселенческий лагерь». По сути, мы все сгрудились на один ковчег и оказались в одной микросреде – вдыхая один и тот же воздух и обмениваясь микробами и паразитами.

Поэтому неудивительно, что археологические признаки жизни в домашних усадьбах поразительно схожи у людей и животных. Например, «домицилированная» овца обычно меньше своих диких предков и обладает контрольными признаками одомашнивания – костными патологиями, типичными для скученности и ограниченного рациона с нехваткой ряда элементов. Кости «домицилированного» Homo sapiens также отличаются от тех, что характерны для охотников-собирателей: они меньше, как и зубы, часто имеют признаки нарушений питания, в частности железодефицитной анемии, которая обычно встречается у женщин репродуктивного возраста, чей рацион состоял из зерновых.

Несомненно, сходства людей и домашних животных обусловлены общей средой обитания: она отличается меньшей мобильностью и большей скученностью, которые способствуют перекрестным инфекциям, ограниченным рационом (меньше разнообразие травоядных, т. е. меньше видов и меньше белка для всеядного Homo sapiens) и снижением ряда естественных угроз, например со стороны хищников, таящихся за пределами домашней усадьбы. Однако у Homo sapiens процесс самоодомашнивания начался намного раньше (отчасти до его превращения в sapiens – «разумного») – с использования огня, приготовления пищи и одомашнивания зерновых. Соответственно, уменьшение размера зубов и укорачивание лица, снижение роста, прочности скелета и полового диморфизма у человека были эволюционными результатами более древней истории, чем период неолита. Тем не менее оседлость, скученность и рацион, состоящий преимущественно из зерновых, стали революционными изменениями, мгновенно оставившими четкие следы в археологических находках.

Вероятность того, что одомашнивание в широком смысле слова было схожим процессом для человека и его домашних животных, была убедительно и красноречиво доказана Хелен Лич[63]. С периода плейстоцена она отмечает их аналогичные изменения в размерах и росте (зерновая диета обычно ведет к снижению роста), уменьшение зубов, укорачивание лица и челюстей и задает совершенно справедливый вопрос: существует ли «характерный синдром» одомашнивания, обусловленный все возрастающей общностью среды, где сосуществуют люди и их домашние животные? Под «общей средой» Лич имеет в виду не только оседлость и зерновые, но и общую организацию жизни в домашней усадьбе. Можно охарактеризовать ее как «домохозяйственный модуль» – тот самый, что в конце концов колонизировал большую часть мира[64].

Определяя одомашнивание в широком смысле слова как акклиматизацию в домохозяйстве и расширительно трактуя домохозяйство – как сочетание дома, хозяйственных построек, дворов, фруктовых садов и огородов, можно считать критериями одомашнивания и биологические изменения, обусловленные жизнью в культурно модифицированном искусственном окружении, которое мы называем домашней усадьбой.

В зимние месяцы комплекс построек и дворов укрывал всех членов домохозяйства, включая приглашенных и незваных комменсалов. Лакомые кусочки, обрезки и испорченные продукты, еда, приготовленная из перетертых и измельченных частей растений, доставались собакам, а позже, в эпоху неолита, и свиньям, которых держали в загонах. Общий рацион людей, собак и свиней, который становился все мягче по консистенции, отчасти объясняет общую для этих видов грацилизацию (снижение массы костей в ходе эволюции) и уменьшение размеров зубов и лицевых костей черепа[65].

Помимо морфологических и физиологических последствий одомашнивания для человека и животных, следует отметить изменения в поведении и чувствительности, которые сложнее систематизировать. Физическая и культурная сферы жизни тесно взаимосвязаны. Можно ли в качестве примера сказать, что, как и другие домашние животные, люди, ведущие оседлый образ жизни зерновых земледельцев под кровом домашних усадеб, демонстрируют снижение эмоциональной реактивности и менее настороженно воспринимают свое непосредственное окружение? Если да, то связаны ли эти трансформации, как у домашних животных, с изменениями в лимбической системе, которая управляет реакциями страха, агрессии и бегства? Мне не известны такие данные и мне сложно представить, как в принципе можно объективно ответить на этот вопрос.

Как только речь заходит о биологических изменениях, связанных с земледелием, мы должны быть вдвойне осторожными. Естественный отбор работает посредством механизмов изменчивости и наследования, но только 240 человеческих поколений насчитывается после перехода на земледелие и, вероятно, не более 160 поколений – после его широкого распространения. Таким образом, мы вряд ли имеем право делать огульные широкомасштабные выводы[66], но мы можем описать, как оседлость, одомашнивание животных и растений и зерновая диета изменили наше поведение, повседневные практики и здоровье.

Мы склонны позиционировать свой биологический вид как «агента» одомашнивания: «мы» одомашнили пшеницу, рис, овцу, свинью и козу. Но если мы посмотрим на ситуацию под несколько иным углом, то окажется, что это мы были одомашнены. Майкл Поллан высказал эту точку зрения в своем внезапном и запоминающемся резюме, которое сформулировал, занимаясь садоводством[67]. Когда он пропалывал и рыхлил землю вокруг цветущих кустов картофеля, его вдруг осенило, что он невольно стал рабом картошки. День за днем он стоит на четвереньках, пропалывая, удобряя, поправляя, защищая кусты картошки и изменяя окружающую их внешнюю среду согласно утопическим ожиданиям картошки. Эта точка зрения превращает вопрос о том, кто выполняет чьи приказы, в почти метафизическую проблему. Действительно, наши одомашненные растения не могут разрастись без нашей помощи, но и наше выживание как вида зависит от горстки одомашненных культур.