Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 13)

Один концептуальный подход, некогда популярный среди исследователей социальной эволюции, изображал сельское хозяйство как решающий цивилизационный скачок, поскольку это деятельность с «отложенной выгодой»[45]. Здесь земледелец – качественно новый тип человека, потому что он должен планировать все наперед, готовя поле к севу, пропалывать и ухаживать за урожаем по мере его созревания до тех пор, когда (как он надеется) его можно собрать. Что здесь, по моему мнению, в корне неверно, так это не изображение земледельца, а карикатура на охотников-собирателей. Этот подход, утверждая принципиальное различие между охотниками-собирателями и земледельцами, считает, что первые – недальновидные, спонтанные, импульсивные существа, бороздящие ландшафт в надежде наткнуться на дичь или найти нечто съедобное, что можно сорвать с куста или дерева («немедленная выгода»). Это описание очень далеко от истины. Любая крупная добыча – в ходе миграции газелей, рыбы и птиц – требовала тщательной совместной подготовки: строительства длинных сужающихся «загонных коридоров» к месту забоя; строительства плотин, изготовления сетей и ловушек; возведения или выкапывания помещений для копчения, вяления и засаливания улова. В основном это деятельность с отложенной выгодой, которая требует широкого набора инструментов и методов и более высокого уровня координации и кооперации, чем земледелие. Помимо описанных выше зрелищных массовых способов охоты, охотники и собиратели издавна моделировали ландшафт: оберегали растения, которые позже дадут пропитание и сырье, сжигали растительность, чтобы приманить дичь, пропалывали естественные насаждения желаемых зерновых и клубневых. За исключением боронования и сева, охотники и собиратели делали с дикорастущими зерновыми то же самое, что и земледельцы со своим урожаем.

Ни «хранение продовольствия», ни «отложенная выгода» не являются правдоподобными объяснениями ограниченного использования одомашненных зерновых, о котором упоминают историки. Я предлагаю другое объяснение возделывания зерновых, основанное на простой аналогии с огнем и водой. Главная проблема сельского хозяйства, особенно основанного на плужном земледелии, состоит в том, что оно трудоинтенсивное. Впрочем, один тип земледелия устраняет большую часть труда – приливно-отливное (также известное как паводковое), где семена обычно высеиваются в плодородный ил, сформированный ежегодным разливом рек. Этот плодородный ил, безусловно, был результатом «переноса» питательных веществ из размытых верховий рек. Этот тип земледелия наверняка был исторически первым в пойме Тигра и Евфрата, не говоря уже о долине Нила. Он все еще широко распространен и доказал, что является самой трудосберегающей формой земледелия, независимо от возделываемых культур[46].

Для нас важно, что наводнения выполняли, по сути, ту же функцию моделирования ландшафта, что и огонь, который использовали охотники, собиратели и подсечно-огневые земледельцы. Паводок расчищает «поле», обнаруживая и вымывая всю конкурирующую растительность, попутно, по мере отступления, нанося слой мягкого, легко обрабатываемого и питательного ила. В благоприятных условиях результатом оказывается прекрасно боронованное, удобренное и готовое к севу поле без затрат труда. Вероятно, наши предки заметили не только то, что огонь расчищает землю под новые естественные заросли быстро распространяющихся растений (так называемых рудеральных), но и примерно ту же последовательность событий в случае наводнений[47]. Поскольку первыми злаками были травы (рудеральные растения), они явно процветали и получали стартовое преимущество перед своими конкурентами сорняками, если их высаживали в плодородный ил. Не такое это и сложное дело, как казалось раньше, представить, что кто-то проделывает маленькую брешь в естественной дамбе, чтобы вызвать небольшое наводнение и обеспечить паводковое земледелие. И вот пожалуйста – тип земледелия, которым мог бы заняться умный ленивый охотник-собиратель.

Глава 2. Благоустройство мира: мания одомашнивания

Вопреки традиционному нарративу, в истории не было волшебного момента, когда Homo sapiens пересек роковую линию, которая отделяет охоту и собирательство от земледелия, и совершил переход из доисторического состояния в историческое, из дикости в цивилизацию. Тот миг, когда семечко или клубень помещают в подготовленную почву, следует считать отдельным событием (и не особенно значимым для совершающих это действие) в длительной и исторически глубокой неразберихе изменений ландшафта, которая началась с Homo erectus и овладения огнем.

Безусловно, мы далеко не единственный вид, который меняет окружающую среду в собственных интересах. Хотя бобры – самый очевидный пример, слоны, луговые собачки, медведи и, по сути, все млекопитающие занимаются «конструированием ниш», посредством чего меняют физические характеристики ландшафта и распределение представителей флоры, фауны и мира микробов вокруг себя. Насекомые, особенно «социальные» – муравьи, термиты, пчелы, – делают то же самое. В широкой и глубокой исторической перспективе даже растения активно занимаются масштабным преобразованием ландшафта. Например, после последнего ледникового периода расширяющийся «дубовый пояс» со временем создал собственную почву, тень, сопутствующие растения и запас желудей, который стал настоящим подарком для десятков млекопитающих, включая белок и Homo sapiens.

Задолго до появления того, что сегодня считается «правильным» сельским хозяйством, Homo sapiens целенаправленно перестраивал биотический мир вокруг себя, что порождало как преднамеренные, так и случайные последствия. Благодаря огню низкоинтенсивное садоводство, практикуемое на протяжении тысячелетий, оказало важное воздействие на мир природы. У нас есть убедительные доказательства, что уже и или 12 тысяч лет назад население Плодородного полумесяца вмешивалось в жизнь популяций «диких» растений, чтобы изменить их в своих интересах, т. е. за несколько тысячелетий до того, как в археологических данных появились четкие морфологические признаки одомашнивания зерновых[48]. Можно датировать появление одомашненных зерновых по контрольному признаку – сорнякам, характерным для активно возделываемых полей и распространяющимся на фоне сокращения местной флоры, не приспособленной к управляемой природной среде[49].

Никакие иные свидетельства моделирования ландшафта не оказали столь же значительного влияния на наши представления, как древнее заселение лесов в пойме Амазонки. Оказывается, бассейн Амазонки был плотно заселен и превращен в пригодный для жизни преимущественно за счет формирования ландшафта из пальм, фруктовых деревьев, бамбука и деревьев бразильского ореха, из которых постепенно сложились культурно-антропогенные леса. При условии достаточного времени для свершения магии медленное лесное «садоводство» такого типа может создать почвы, флору и фауну, формирующие богатую пропитанием экологическую нишу[50].

В этом контексте высаживание семени или клубня – лишь один из сотни приемов улучшения производительности, урожайности и здоровья желаемых, но морфологически диких растений. Другие приемы включают в себя выжигание нежелательной флоры, прополку диких насаждений предпочтительных растений и деревьев, чтобы устранить их конкурентов, обрезку, прореживание, выборочную уборку урожая, подравнивание, пересадку, мульчирование, переселение насекомых-защитников, кольцевание деревьев, выращивание подлеска для периодической вырубки, полив и удобрение[51]. Что касается животных, то помимо полного одомашнивания, охотники издавна выжигали растительность, чтобы упростить поиск добычи, не трогали самок репродуктивного возраста, выбраковывали животных, планировали охоту на основе жизненных циклов и размера популяции, избирательно занимались рыбалкой, управляли ручьями и водными потоками, чтобы способствовать нересту рыб и размножению моллюсков, переселяли яйца/икру и молодняк птиц и рыб, преобразовывали среду обитания и иногда сами выращивали молодняк.

С учетом давней истории и масштабных последствий подобных практик одомашнивание следует трактовать намного шире, чем просто посадку растений и скотоводство. С момента своего появления Homo sapiens занимался одомашниванием не только других видов, но и всей окружающей среды. До начала промышленной революции главным инструментом одомашнивания был не плуг, а огонь. В свою очередь, одомашнивание целых экологических ниш подарило нашему виду еще одно адаптационное преимущество – высокие темпы воспроизводства, сделав нас самым успешным млекопитающим-захватчиком в мире (подобнее об этом будет сказано ниже). Как бы мы ни называли этот процесс – конструирование экологической ниши, одомашнивание окружающей среды, преобразование ландшафта или человеческое управление экосистемами, – в длительной исторической перспективе очевидно, что большая часть мира была создана человеческой деятельностью (антропогенно) задолго до того, как в Месопотамии появились первые общества, основанные на полностью одомашненных пшенице, ячмене, овцах и козах. В этом и заключается причина того, что условные «подвиды» жизненных укладов – охота, собирательство, скотоводство и земледелие – по отдельности имеют мало исторического смысла. Одни и те же сообщества использовали все четыре способа выживания, причем иногда на протяжении одной жизни; они могли сочетаться и действительно часто сочетались на протяжении тысячелетий, и каждый из них незаметно перетекал в другой в пределах обширного континуума вариантов человеческого преобразования природы.