Джеймс Сигел – Сошедший с рельсов (страница 31)
– …Сидни Блек ведет мяч вперед… – услышал я голос телевизионного комментатора. Матч, судя по всему, достиг кульминации. Австралийские зрители вскочили на ноги и ревели, требуя победы.
– Ты мне нравишься, Чарлз, – проговорил Уинстон. – Ты нормальный парень. У тебя больная дочь, я тебе сочувствую. И по поводу шантажа тоже. Но ты мне не брат, согласен? Даже не близкий друг, для которого я сделал бы почти что все. Но если бы даже он потребовал от меня то, о чем, по-моему, мечтаешь ты, я бы послал его подальше. Надеюсь, мы поняли друг друга?
– Я просто подумал: может быть, ты мог встретиться с ним?
– Встретиться с ним? На кой ляд? Что я должен ему сказать? Будь паинькой и перестань досаждать моему приятелю? И когда мне это потребовать: до того или после того, как начищу ему за тебя задницу?
Уинстон явно не страдал отсутствием сообразительности. Как-никак средний балл 3,7. И хотя он когда-то травил себя наркотиками, на мозге это не отразилось.
– Я бы тебе заплатил, – проскулил я.
– Ты бы мне заплатил. Как мило с твоей стороны. Потрясающе!
– Десять тысяч долларов. – Я назвал сумму от фонаря. Десять тысяч я отдал Васкесу, поэтому мне показалось в самый раз. Снова из фонда Анны. Но может быть, найдется способ его пополнить…
– Десять тысяч или что? – спросил Уинстон.
– В каком смысле? – Я отлично понял, что он имел в виду. Но старался обойтись без угроз.
– Или что? – повторил Уинстон. – Если я не возьму твои десять тысяч? Признаю, десять тысяч для меня большие деньги. Но если я откажусь – что тогда?
– Слушай, Уинстон… я прошу тебя только…
– Ты просишь меня совершить тяжкое преступление. И я не совсем понимаю, почему ты надеешься услышать «да». – Я промолчал, и он продолжил: – А какое условие поставил он? Насильник. Шантажист.
– Ты о чем?
– Когда он потребовал денег, он сказал: заплати мне столько-то. Иначе… Примерно так? Вот и я спрашиваю об этом «иначе».
– Ты меня не понимаешь.
– Я тебя превосходно понимаю. Ты не просишь у меня денег, ты мне их предлагаешь. Ясно. Чрезвычайно щедро с твоей стороны. Но если я откажусь, если скажу: «Спасибо, не надо», – какая у меня альтернатива?
Он хотел, чтобы я произнес: «Я застукал тебя на краже. Я застукал тебя на краже и могу донести. Разносить почту занятие не из приятных. Но в тюрьме еще хуже. Согласен?»
Я мог сколько угодно угощать его пивом и изображать старинного друга. Но это была не дружба – я хотел его использовать.
Но боялся выговорить нужные слова.
Рассчитывал: Уинстон сделает все в благодарность за то, что я позволил ему сорваться с крючка. Поможет мне сорваться. Десять тысяч долларов – всего лишь хитрость. Но он требовал, чтобы я пригрозил ему. А я не мог.
Далеко мне было до Васкеса.
– Десять тысяч, гм…
Уинстон взглянул на телевизор, который сообщил: «…Довер проходит по левому краю…» Посмотрел на пьяницу, приподнявшего голову и вновь уронившего на стойку, и постучал ногтем по краю пивного стакана – динь-динь-динь – словно легкий ветерок тронул колокольчики. Затем повернулся ко мне и сказал:
– Хорошо. – Вот так просто. – Прекрасно. Я это сделаю.
Сошедший с рельсов. 22
Я позвонил Тому Муни и сказал, что хотел бы с ним кое о чем переговорить.
О музыкальном сопровождении.
Шла трехдневная рабочая неделя между Рождеством и Новым годом. Время, когда люди стараются привести в порядок дела и преисполняются благими намерениями на следующий год. Например, сбросить несколько лишних фунтов. Именно так я сформулировал свое обещание. Меня гнули к земле примерно сто восемьдесят фунтов веса, и я хотел избавиться хотя бы от какой-то их части.
Том появился на пять минут раньше и устроил настоящее представление со сниманием пальто и закрыванием двери.
– Так о чем ты хотел поговорить? – спросил он.
– Об откате, – ответил я.
Наверное, я сказал это слишком в лоб, потому что он медленно откинулся в кресле. Должно быть, существовал определенный код, на котором посвященные говорили о подобных делах.
– Откат – это что? – изобразил недоумение Том. – У нас, кажется, не Профсоюз водителей грузовиков[26]? Насколько я помню, мы снимаем рекламу.
– Студия «Ти энд ди», – объяснил я. – Вы что, и песенки сочиняете?
– У нас полный комплекс услуг. Чего бы это ни стоило.
– И сколько стоит эта?
– Ты видел последний ролик Робертса? Он выглядит смешным, потому что хочет меня рассмешить.
Но мне в тот день было не до смеха.
– И как долго это продолжалось? Твой мухлеж с Дэвидом?
– Послушай, Чаз, ты пригласил меня на допрос? Если так, то значит, я что-то недопонял, когда ты мне позвонил. Мне показалось, мы должны были встретиться по другому поводу. Поправь меня, если я ошибаюсь.
Я покраснел. Может, тайный язык в самом деле существовал? Может, я даже его знал, но не умел на нем изъясняться? Сначала с Уинстоном в баре. Теперь здесь. Я позвонил Тому не затем, чтобы его обличать. И даже не затем, чтобы выпытывать грязные подробности. Я хотел, чтобы перепало и мне. Намеревался сказать: «Учтите и меня».
Наверное, самое время сбросить маску морального превосходства. Вот что подразумевал Том. И скорее всего был прав.
– Двадцать тысяч, – сказал я.
И сам удивился, как это сорвалось у меня с языка. Двадцать тысяч – простая констатация факта – ни уверток, ни визгливых клянчащих ноток в голосе. Двадцать тысяч, из них десять я пообещал Уинстону, а с другими десятью уже расстался. Но все-таки я слегка смутился: правильно ли обстряпываю дельце, не следовало ли перекинуть через стол обрывок бумаги с нацарапанной карандашом цифрой?
Том улыбнулся.
Я почувствовал укол совести, но не такой сильный, как предполагал. Неужели все так и бывает? Теряешь себя по капельке, и вдруг – ты уже не ты. А кто-то другой, носящий твое имя, спящий с твоей женой, обнимающий твоего ребенка. Кто угодно, но только не ты.
– Разве я тебе не говорил, что я Санта-Клаус? – спросил Том.
На следующий день мы встретились с Уинстоном к северу от седьмой линии железки на самой пустынной стоянке «Данкин донатс»[27] в Астории[28].
Это была его идея. «Надо встречаться подальше от чужих глаз», – предостерег он.
Уинстон поджидал меня в белой «мазде» с колпаками от другой марки и разбитыми задними фарами. Ветровое стекло покрывала паутина трещин.
Я подкатил в серебристом «мерседесе» и почувствовал себя неловко. Надеясь, что Уинстон меня не заметил, загнал машину в дальний угол стояки. Но он заметил.
– Давай сюда! – крикнул он.
Я подошел. Уинстон перегнулся и открыл пассажирскую дверцу:
– Залезай, приятель.
Приятель залез.
– Знаешь, какая моя любимая песня?
– Нет.
– Про деньги «Пинк Флойд». А любимый артист?
Я отрицательно покачал головой.
– Эдди Мани[29].
– Да, он хорош, – согласился я.
– Любимый фильм – «Цвет денег». Любимый бейсбольный игрок – Норм Кэш[30]. А после него Брэд Пенни.
– Понимаю, Уинстон, у меня есть для тебя деньги.
– Кто говорит о деньгах? Я просто развлекаю тебя разговором.