Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 60)

– Погоди! – воскликнул я. – Ты не поняла. В лагере есть еще один торговец. За волчью шкуру он дает четыре чашки сахару, а мы с помощью этой чашки можем предложить семь; или четыре меры кофе, или пять – чаю, и в результате индейцы получат за шкуру или другую вещь такое же количество товара. У другого торговца нет чашки с двойным дном и он не сможет повышать закупочную цену, поэтому мы скоро вытесним его отсюда и заберем себе всех покупателей.

Так в итоге и вышло. Как я уже говорил, Ягода умел торговать, и с ним никто не мог конкурировать.

На другой день я, как и намечал, отправился на охоту. Нас ехало шестеро, включая Большое Перо и его племянника, очень смышленого, красивого и приятного юношу по имени Мокасин. На земле лежал снег слоем в восемь – десять дюймов; было холодно. Плотные низкие тучи ползли на юг, закрывая солнце; снег то шел, то переставал; временами он падал так густо, что мы не могли различить предметы в ста ярдах впереди. Мы отъехали четыре или пять миль к востоку, ничего не увидев, кроме нескольких одиноких самцов бизонов; затем в наступившем затишье оказалась обозримой обширная местность. Мы увидели с полдюжины бизоньих стад; одно из них, в несколько сот голов, паслось не далее полумили впереди нас, по ту сторону широкой лощины, отрог которой отходил к тому месту, где мы находились. Мы сидели тихо на лошадях, пока не пошел снова снег, скрывший от нас всю округу. Тогда мы спустились в боковой отрог, проехали по нему, пересекли большую долину и выбрались на холм на той стороне. Когда мы поднялись на верхушку склона, то оказались прямо посреди стада, и тут уже каждый должен был действовать сам за себя. Преследование в буране засыпанных снегом бизонов проходило как в тумане: мы скакали, наполовину ослепленные коловшими лицо тучами снега, который бизоны швыряли нам в глаза острыми копытами. Я лавировал как придется между невидимыми норами сусликов и барсуков и палил в добычу наугад. Глухие выстрелы ружей моих товарищей доносились словно издалека, а мои казались больше похожими на хлопки игрушечного пистолета, но все же, еще не разрядив обойму, я видел, как три жертвы остановились, зашатались и упали. Ясно было, что моя доля дичи уже убита; я остановил свою разгоряченную лошадь. У других дело шло еще лучше, чем у меня, и мы в течение нескольких часов свежевали туши убитых бизонов и резали мясо для укладки на лошадей. Мы не собирались сильно навьючивать их: жены охотников собирались ехать за мясом на следующий день, и Большое Перо обещал позаботиться о том, чтобы забрали и мою долю, за что ему полагалась одна шкура и часть мяса.

Было уже больше двух часов, когда мы тронулись в обратный путь к дому, привязав к седлам языки и другие отборные части туш. Ветер переменился, он дул с западо-северо-запада все сильнее и гнал перед собой тучи снега. Мы отъехали не больше мили, прикрывая лица руками и одеялами и предоставив лошадям самим отыскивать дорогу, как вдруг кто‐то закричал: «Военный отряд впереди! Вон они бегут!» И правда: ярдах в двухстах впереди пять человек бежали изо всех сил, чтобы скрыться в близлежащей лощине. Мокасин ехал впереди и, как только заметил бежавших, стал нахлестывать плетью свою лошадь. Дядя крикнул, чтобы он подождал и соблюдал осторожность, но Мокасин не обратил на это внимания. Задолго до того, как мы его нагнали, юноша бросился за военным отрядом, стреляя из карабина, и мы увидели, как один из бегущих упал. Противники тоже стали стрелять в юношу; мы видели, как они заряжают ружья через дуло. Мокасин уже почти настиг четырех убегающих, когда упавший первым приподнялся и в тот момент, как Мокасин поравнялся с ним, разрядил свой пистолет в юношу. Молодой индеец припал к седлу, на секунду задержался, а затем свалился мешком на землю. Лошадь его повернула и помчалась назад к нам.

Большое Перо подскакал к тому месту, где лежал Мокасин, слез с лошади и приподнял племянника, обхватив тело руками. Остальные живо расправились с военным отрядом. Кое-кто из противников успел перезарядить ружья и выстрелить, но не причинил вреда. Один за другим люди военного отряда упали, изрешеченные пулями из наших скорострельных Генри и винчестеров. Конечно, это были ассинибойны, рыскавшие, как обычно, зимой, в снег и холод. Сейчас они получили по заслугам. Мои товарищи пикуни на этот раз вели себя тихо: после удачного боя они не издали ни одного победного возгласа. Все слишком тяжело переживали за Мокасина; наскоро оскальпировав убитых и забрав их оружие, индейцы собрались вокруг юноши в немом сочувствии. Ясно было, что он в последний раз проскакал на лошади и выпустил свой последний заряд. Несмотря на холод, на его бледном лице выступили капли пота, и он корчился от боли. Пуля попала ему в живот. Лошадь Мокасина поймали, она стояла неподалеку вместе с другими.

– Помогите мне сесть в седло, – попросил он слабым голосом, – я должен добраться домой. Хочу повидать перед смертью свою жену и маленькую дочку. Мне необходимо повидать их. Помогите подняться.

Старик Большое Перо плакал. Он вырастил этого юношу и заменил ему отца.

– Я ничем не могу ему помочь, ничем, – повторял он, рыдая. – Посадите его в седло. Пусть кто‐нибудь поедет вперед и расскажет, что произошло.

– Нет, – сказал раненый, – пусть никто не едет вперед. В лагере и так скоро всё узнают. Я тяжело ранен, знаю, но доживу до своей палатки.

Мы усадили его в седло; поместившийся сзади человек поддерживал оседающее тело. Другой вел лошадь. Так мы снова двинулись по направлению к дому.

Дважды Мокасин терял сознание, и мы останавливались в какой‐нибудь защищенной от ветра лощине, расстилали одеяла, укладывали его и растирали лоб снегом; когда раненый приходил в себя, ему давали есть снег. Его мучила жажда, он все время просил воды. Дорога казалась бесконечно длинной, а наступившая ночь лишь усиливала мрачные мысли нашего отряда. Мы выехали в таком бодром настроении, охотились так успешно, и вот в одно мгновение нас посетила смерть, а возвращение домой превратилось в похоронное шествие; угасала жизнь, полная счастья и любви. Так всегда бывает в прериях: неожиданности подстерегают на каждом шагу.

Мы вернулись в сумерки и въехали гуськом в палаточный лагерь. Собрался народ, спрашивали, что случилось. Несколько человек побежало по лагерю, разнося печальную новость. Мы еще не подъехали к палатке Мокасина, как жена его выбежала нам навстречу, горько рыдая, умоляя нас быть внимательными, нести его как можно осторожнее. Раненого положили на постель, жена склонилась над ним, прижала к своей к груди, стала горячо целовать мужа и молить Солнце сохранить ему жизнь. Я вышел и отправился в свою палатку. Нэтаки встретила меня у входа. Она тоже плакала: Мокасин приходился ей дальним родственником. Жена с беспокойством оглядела мою одежду со следами бизоньей крови.

– Ой, – выдохнула Нэтаки, – тебя тоже ранили? Скорее покажи где! Я позову лекаря, чтобы тебя посмотрели.

– Да ерунда, – отмахнулся я, – это кровь убитой дичи. Я совершенно здоров.

– Но тебя могли застрелить, – заплакала жена, – застрелить насмерть. Ты больше не будешь охотиться в этой местности, здесь кругом военные отряды. Не твое дело ездить на охоту. Ты торговец и будешь сидеть со мной здесь, где жизнь твоя в безопасности.

Бедняга Мокасин умер меньше чем через час после нашего возвращения. Сердце разрывалось, когда мы слушали причитания его жены и родственников. Грустное это было время для всех; мы задумывались о ненадежности существования. Двое самых хороших, самых любимых людей племени ушли от нас за такой короткий срок и таким неожиданным образом.

Мы закупили не все выдубленные в эту зиму бизоньи шкуры. В лагерь пару раз наезжали торговцы виски и в обмен на большое количество скверных спиртных напитков получили часть шкур. Пикуни часто ездили продавать шкуры в форт Бентон. И все‐таки нам досталось 2200 шкур бизонa, не говоря уже о шкурах оленей и вапити, о бобрах и другой пушнине. Мы были вполне довольны. К первому апреля мы уже вернулись домой, в форт Конрад, и Ягода сразу стал вспахивать нашу большую долину бычьими упряжками. Вечерами он изводил много листов бумаги, высчитывая доходы от посевов овса при урожае в шесть – десять бушелей с акра и от разведения свиней, считая по шестнадцать поросят от каждой матки дважды в год, а то и трижды – я уже не помню. Во всяком случае, все выглядело хорошо и надежно… на бумаге. Мы купили еще несколько плугов, заказали в Штатах беркширских свиней и прорыли канаву, чтобы взять воду из рукава реки Марайас – Драй-Форк. Да, мы всерьез собирались стать фермерами.

На дальнем конце долины, где Драй-Форк сливается с Марайас, наши женщины развели маленький огородик и построили летний шалаш, крытый ветвями кустарника. Там они сидели в жаркое время дня и наблюдали, как растут маис и тыквы, которые наши помощницы прилежно поливали водой из ведер по утрам и вечерам. Я проводил много времени с ними или же ходил с примитивным удилищем и леской удить сома и золотоглазку в глубокой заводи неподалеку от шалаша. Сидя с удочкой, я слушал своеобразные песни женщин и еще более своеобразные рассказы о далеком прошлом.

В те дни Нэтаки часто повторяла: «Какое счастье, какой покой! Будем молиться, чтобы они сохранились и дальше».