Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 18)
– Нэтаки, – сказал я, вбегая в комнату, – дай мне с собой все мои мокасины, несколько пар чистых носков и пеммикан. Где мой коричневый холщовый мешочек? Куда ты положила мой ружейный чехол? Где?..
– Куда ты собираешься?
Это был первый ее вопрос, заданный мне.
– Куда? Я отправляюсь в военный поход. Мои друзья собирают отряд и позвали меня с собой…
Я замолчал, потому что Нэтаки внезапно встала и повернулась ко мне, сверкнув глазами.
– Ты отправляешься в военный поход?! – воскликнула она. – Ты, белый, отправляешься с шайкой индейцев красться ночью по прерии, чтобы воровать лошадей и, может быть, убивать несчастных обитателей прерий. И тебе не стыдно?!
– Ну вот, – пробормотал я довольно неуверенно, – а я думал, ты будешь рада. Разве индейцы кроу тебе не враги? Я обещал друзьям и должен отправиться.
– Это хорошее занятие для индейцев, – продолжала Нэтаки, – но не для белого. Ты богат, у тебя есть все что нужно; за бумажки и за желтую твердую породу (золото), которую ты носишь с собой, ты можешь купить любой товар. Тебе должно быть стыдно красться по прерии, как койот. Никто из твоих никогда этого не делал.
– Мне надо ехать, – повторял я. – Я обещал.
Тут Нэтаки начала плакать; она подошла ко мне и схватила за рукав.
– Не уезжай! – взмолилась она. – Если ты поедешь, тебя наверняка убьют, а я так люблю тебя.
Ни разу в жизни я не был так удивлен; я просто оторопел. Значит, все эти недели молчания объяснялись просто свойственной Нэтаки робостью, покровом, скрывавшим ее чувства. Я был счастлив и горд, узнав, что она любит меня, но под этой мыслью скрывалась другая: нехорошо я поступил, взяв к себе эту девушку и добившись ее любви, когда скоро должен буду вернуть ее матери и уехать на родину.
Я охотно пообещал не уезжать с военным отрядом; тут Нэтаки, добившись своего, внезапно почувствовала, что вела себя слишком смело и попыталась снова принять сдержанный вид. Но мне не хотелось такого оборота дела. Я схватил ее за руку, усадил рядом с собой и стал доказывать, что она неправа; что смеяться, шутить, быть друзьями и товарищами лучше, чем проводить дни в молчании, подавляя естественное чувство.
С этого времени всегда светило солнце.
Не знаю, правильно ли я поступаю, занеся все это на бумагу, но, думаю, если бы Нэтаки знала, что здесь написано, она сказала бы с улыбкой: «Да, расскажи все. Расскажи как было». Потому что, как вы увидите, все кончилось хорошо – кроме самого последнего, настоящего конца.
Те, кто читал книгу «Рассказы из палаток черноногих», знают, что черноногий не смеет встречаться со своей тещей. Мне кажется, найдется немало белых, которые порадовались бы такому обычаю в цивилизованном обществе. У черноногих мужчина никогда не должен заходить в палатку своей тещи, а она не должна входить к нему, когда он дома. И теще, и зятю приходится всячески исхитряться, терпеть всякие неудобства, чтобы избежать встречи. Этот странный обычай часто ведет к смешным положениям. Однажды я видел, как высокий важный вождь упал навзничь за прилавком, заметив, что в дверях показалась его теща. Другой человек бросился на землю у тропинки и накрылся плащом; а один раз мне пришлось наблюдать, как мужчина спрыгнул с обрыва в глубокую воду, одетый, в плаще, когда неожиданно неподалеку показалась его теща. Однако, когда дело касалось белого, обычай этот несколько видоизменялся. Зная, что зять не обращает внимания на условности, теща появлялась в комнате или палатке, где он находился, но не разговаривала с ним. Мне нравилась моя теща, и я был рад, когда она заходила. Спустя некоторое время мне даже удалось добиться, чтобы она со мной разговаривала. Моя теща была славная женщина с твердым характером, очень прямая, и дочь свою она воспитала в таком же духе. Обе друг в друге души не чаяли; Нэтаки никогда не надоедало рассказывать мне, сколько ее добрая мать для нее сделала, какие советы ей давала, сколько жертв принесла ради своего ребенка.
Глава X
Я убиваю медведя
В конце апреля мы покинули торговый пункт. Ягода намеревался возобновить перевозку грузов на золотые прииски, как только начнут прибывать пароходы, и перевез семью в форт Бентон. Туда же отправился и Гнедой Конь со своим обозом. Блады и черноногие ушли на север, чтобы провести лето на реках Белли и Саскачеван. Большая часть черноногих перекочевала на реку Милк и в район Суитграсс-Хиллс. Клан Короткие Шкуры, с которым я был связан, двинулся к подножию Скалистых гор, и я отправился с ним. Я купил палатку и полдюжины вьючных и упряжных лошадей для перевозки нашего имущества. У нас была переносная жаровня, две сковороды, маленькие чайники и немного оловянной и жестяной посуды, которой Нэтаки очень гордилась. Наш провиантский запас состоял из мешка муки, а также сахара, соли, бобов, кофе, бекона и сушеных яблок. У меня было вдосталь табаку и патронов. Мы были богаты: весь мир лежал перед нами. Когда настало время выступать, я попытался помочь уложить наше имущество, но Нэтаки сразу остановила меня:
– И тебе не стыдно? Это моя работа. Отправляйся вперед и поезжай с вождями. А сборами займусь я.
Я сделал, как мне было велено. С этого времени я ехал впереди со старейшинами племени или охотился в пути, а вечерами, когда я приезжал в лагерь, наша палатка уже бывала поставлена, рядом лежала куча сучьев, внутри горел яркий огонь, на котором готовился ужин. Все это делали моя жена и ее мать. Когда все уже было приготовлено, теща уходила в палатку своего брата, у которого жила. У нас бывало много гостей, и меня постоянно приглашали угоститься и покурить то к одному, то к другому приятелю. Нашего запаса провизии хватило ненадолго, и скоро пришлось питаться одним мясом. Ни у кого это не вызывало недовольства, кроме меня: временами мне очень хотелось яблочного пирога или хотя бы картошки. Часто мне снилось, что я счастливый обладатель конфет.
Покинув форт, мы двинулись берегом вверх по реке Марайас, затем вдоль ее самого северного притока, реки Катбанк, пока не дошли до сосен у подножия Скалистых гор. Здесь водилось множество диких животных. Бизонов и антилоп в этих местах встречалось немного, но вапити, оленей, горных баранов и лосей было даже больше, чем я видел к югу от Миссури. Что касается медведей, то вся эта местность страдала от них. Ни одна женщина не отваживалась без сопровождения ходить за дровами или жердями для палаток и волокуш. Многие охотники не трогали гризли: медведя считали магическим или священным животным и верили, что на самом деле он – человеческое существо. Обыкновенное обозначение медведя – кьяйо, но знахари, владельцы магических трубок, обязаны были, говоря о нем, называть его Па-кси-кво-йи – липкая пасть.
Кроме того, одни только знахари могли использовать шкуру медведя, и то лишь как полоску для головной повязки или завертывания трубки. Однако всякому разрешалось брать когти медведя на ожерелье и другие украшения. Некоторые индейцы, наиболее склонные к рискованным предприятиям, носили трехрядное, а то и четырехрядное ожерелье из когтей убитых ими медведей; этими ожерельями очень гордились.
Однажды утром вместе с Мощной Грудью я отправился на водораздел между реками Катбанк и Милк. Вождь сказал мне, что мы сможем легко проехать через сосны на водоразделе к подножию безлесной горы, где всегда пасутся горные бараны. Нам требовалось мясо, а в это время года горные бараны бывают даже более ценной добычей, чем самцы антилопы в прерии. Мы нашли широкие тропы, протоптанные дикими животными в лесу, и скоро приблизились к опушке со стороны гор. Спешившись и привязав лошадей, мы стали осторожно продвигаться вперед; через минуту сквозь переплетающиеся ветви сосен нам стала видна довольно большая группа горных баранов – самцов, идущих по ракушечнику у подножия скалы. Я предоставил Мощной Груди первый выстрел, и он начисто промахнулся. Прежде чем вождь успел перезарядить ружье, я сумел уложить двух баранов из своей винтовки Генри. Оба были очень крупные, с тонким слоем сала на боках. Добыв таким образом нужное количество мяса, мы навьючили лошадей и двинулись по направлению к дому. Выезжая из сосен, мы увидели в четырехстах или пятистах ярдах от нас крупного гризли, старательно разрывающего дерн на голом склоне холма в поисках гофера [16] или муравейника.
– Убьем его! – воскликнул я.
– Ок-йи (давай), – сказал Мощная Грудь, но с таким выражением, которое значило: «Ладно, но это ты предложил, не я».
Лошади наши шли вдоль опушки леса вниз к подошве холма; мой спутник молился об успехе, обещая Солнцу жертву. У подножия холма мы повернули в глубокую лощину и ехали по ней вверх, пока не оказались, по нашему мнению, совсем близко от того места, где видели медведя. Здесь лощина кончилась, и верно: зверь находился всего ярдах в пятидесяти от нас. Он заметил нас так же быстро, как мы его, присел на задние лапы и зашевелил носом, нюхая воздух. Мы выстрелили оба – и с ревом, от которого волосы становились дыбом, медведь покатился, кусая и царапая когтями бок в том месте, где в него вошла пуля. Затем, вскочив на ноги, он ринулся на нас с открытой пастью. Мы оба погнали лошадей к северу, так как повернуть назад вниз по склону холма было бы неразумно. Я раза два выстрелил в зверя как только мог быстрее, но безрезультатно. Тем временем медведь одолел разделяющее нас пространство поразительно длинными прыжками и уже почти настиг лошадь моего спутника. Я выстрелил еще раз и опять промахнулся. В этот момент Мощная Грудь вместе со своим седлом и мясом барана отделился от бегущей лошади: подпруга из старого потертого сыромятного ремня лопнула.