Джеймс С. – Пространство (страница 824)

«Если только я не скажу ему, что Дуарте уже ни за кем не следит», – подумала Элви. От этой мысли в ней остался холодный след: страх, возбуждение или понемногу от того и другого. Знать бы еще, что на уме у Трехо и виден ли Холден на радаре нового, тайного императора.

– Может, у меня что-нибудь и получится, – сказала она.

Может, и получилось бы, если бы в эту ночь не был обнаружен Амос Бартон с его карманной атомной бомбой и Холдена еще до рассвета не заперли бы в камере.

Кортасар при виде ее улыбнулся заранее заготовленной улыбкой. Свою улыбку Элви ощутила не менее фальшивой, только не знала, заметил ли он, и есть ли ему до этого дело.

– Я могу еще чем-то помочь, Паоло? – спросил Очида.

– Нет, спасибо, – ответил Кортасар, – все в порядке.

Очида удалился. Все выглядело совершенно нормально и вежливо. И во всем ощущалось угроза. Кортасар, развернувшись, шагнул к металлическим дверям. Элви пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него.

– Простите, что пришлось отложить на после обеда, – говорил Кортасар. – Я все утро провел в отделе безопасности, разбирая вещи шпиона.

– Амос Бартон, – кивнула Элви. – Келли мне рассказал. Странное дело, я была с ним знакома. Мы одновременно оказались на Илосе. Он спас жизнь моему мужу.

– Ну, в пещере у него был атомный заряд, так что… – Кортасар неопределенно махнул рукой. – Я работал с экспертами. Трехо самым внимательным образом отслеживает архивы связи. Похоже, что этот ублюдок здесь довольно давно.

– Мы узнали зачем?

– Пока нет, но, может быть, еще спросим.

– Я думала, он убит.

– О, еще как. Очень даже убит.

– Как же тогда?

Он предъявил замку свой шнур, и механизм открыл дверь. За ней был более темный коридор с толстыми, дополнительно укрепленными стенами. Мысль, что простая протомолекула из бокса – не самая опасная штука в лаборатории, немного отрезвляла.

– Илич запорол дело, – сказал Кортасар. – Не по своей вине. Он не знал, что оставлять труп нельзя.

Дверь за ними сомкнулась с низким лязгом. Как в тюрьме. Коридор выполнял роль шлюза.

– Илич увел всех охранять маленькую принцессу, – рассказывал Кортасар, – оставив позади беднягу с простреленной головой.

Элви слышала в его голосе издевку и думала о Ричарде Третьем.

– А должен был кого-то поставить охранять тело. Или сжечь его перед уходом. Но он действительно не виноват. Правила, касающиеся ремонтных дронов, ему сообщили, но причин для их введения не объясняли.

Открылась вторая дверь, в коридор пролился свет.

– Не понимаю, – сказала Элви.

– Поймете, – небрежно произнес Кортасар, входя в свою личную лабораторию. Он явно дразнил Элви.

Эта лаборатория была меньше бокса. Элви узнала кое-какие принадлежности – как у нее в лаборатории экзобиологии: матричные секвенсоры, анализаторы протеомы, длинноволновые и низкорезонансные сканеры. Остальное выглядело чуждым, как все известные ей артефакты чужаков. Кортасар, ни на что не глядя, подошел прямо к большой клетке из прозрачного полимера – такие использовали для приматов и крупных подопытных животных.

– Трехо считает, что лишняя пара глаз в этом деле не помешает, но вам, скажу откровенно, понадобится догонять не один месяц, прежде чем вы сможете хотя бы задать разумные вопросы, – сказал он. – Однако для начала… Вот один из первых случаев. Песчинка, из которой в нашей ракушке растет жемчужина.

В клетке находились двое детей: мальчик лет семи или восьми и девочка, которую уже можно было назвать подростком. Глаза сплошь черные, зрачок поглотил и радужку, и белок. Девочка, встав, подошла к передней пластине клетки. Кожа у нее была с сероватым оттенком. Двигалась девочка почти нормально, но, остановившись, застыла в ужасающей неподвижности.

– Что… – Элви осеклась, не зная, как закончить вопрос. Она слышала фразу «мурашки по коже», но до сих пор считала ее фигурой речи.

– Это были Александр и Кара Биссеты – при жизни, – произнес Кортасар. – Дети из первой научной экспедиции, отправленной на Лаконию еще до того, как верховный консул переместил сюда своих сторонников. Мальчик погиб при несчастном случае. Девочка вскоре после того отравилась, съев какое-то местное растение. Вот что получается, когда мертвое тело оставляют среди ремонтных дронов. Ну… иногда. Они не всегда берутся чинить, но уж если берутся… – Он кивнул на мертвых детей. – Получается вот это.

– Я вас не знаю, – сказала девочка.

– Меня зовут Элви.

– А я Кара. Вы тоже будете делать нам больно?

«О, – думала Элви, – какого хрена! Мне плевать, какой ценой. Только бы выбраться отсюда, а уж я найду способ никогда, никогда не возвращаться».

– Первоначальные тела умерли около двадцати лет назад, – продолжал Кортасар. – Эти восстановленные из них артефакты статичны.

– То есть они навсегда останутся детьми?

– Да. Они всегда будут напоминать незрелые человеческие особи, – сказал Кортасар, – однако не в точности. Их строение и химия большей частью совпадают со строением и химией исходных тел, но чрезвычайно стабильны. Теломеры не укорачиваются. Митоз повторяется до бесконечности. Не возрастает количество старых клеток и бляшек. Имеется пара дополнительных механизмов иммунного ответа и кое-какие любопытные структуры. Прекрасная работа.

– Поразительно… – Слово упало с губ Элви как камень в колодец. Мертво и гулко.

– От них и берет начало интерес верховного консула к бессмертию. Он счел, что, если изучить структурные и функциональные отличия этих образцов и применить ту же технику не к трупу, а к живому организму, наподобие того, как на основе долговечных архитектурных структур было создано карбосиликатное кружево… ну, получится интересно. Я начинал с моделей животных и добился достаточного успеха, чтобы перейти к опытам на людях.

Элви навалилась на трость, борясь с тошнотой и головокружением.

– Дуарте на это согласился?

Кортасар обратил к ней недоумевающий взгляд.

– Разумеется, согласился. Это предлагало решение самой большой его проблемы. Как удерживать империю галактического масштаба на протяжении многих поколений? Поставить над ней бессмертного правителя. Ну, вот и они. Создания, снабженные всем необходимым, чтобы не стареть и не умирать.

– А он не опасался, что… не знаю… не боялся ошибки?

– Он понимал, что риск есть, но считал, что возможный результат его оправдывает. Мы действовали очень осторожно, а верховный консул вполне доверял моим способностям.

– Вот как, – проговорила Элви. – Ясно.

– Все шло хорошо, пока вы не спровоцировали вот это. – Он указал на ее раненую ногу. – Все получалось. И еще может получиться, если внести поправки на новом объекте.

– Я ничего не провоцировала. Сагали выполнял приказы, – сказала она, одновременно думая: «Новый объект, например, Тереза…» Нет, это представлялось не слишком похожим на правду. Кортасар снова обернулся к детям в клетке. «Нет, он решил испытать на себе…»

– Разумеется, все фиксировалось, – продолжал Кортасар. – Вы найдете все отчеты во внутренней системе. Время на ознакомление с ними я вам не ограничиваю.

– Во внутренней?

– За пределы этого помещения проект не выходит. Верховный консул недвусмысленно потребовал, и сомневаюсь, чтобы адмирал Трехо решил снизить уровень секретности.

Вся эта частная лаборатория была меньше ее кабинета в здании государственного совета. Младший ребенок подошел к тому, что было когда-то его сестрой. Здесь Элви будет непрерывно находиться, под их взглядами. Не затем ли Кортасар это устроил, чтобы ей стало не по себе? И предоставленная ей информация наверняка будет далеко не полной.

– Постойте, – спохватилась она. – Тело Амоса Бартона пропало.

– Его сейчас ищут, – ответил Кортасар. – Было бы очень полезно получить для сравнения взрослый образец. То есть он бы дал больше, если бы я мог посмотреть его сканы и данные медосмотров до модификации трупа. Появилась бы возможность действительно продвинуться вперед. Но я и так буду им рад. В том коридоре туалетная комната. А если захотите поесть, вероятно, лучше выйти наружу. У нас был всего один случай непреднамеренного заражения протомолекулой, однако…

– Поняла. – Она подсела к монитору. Стул скрипнул.

– Я загляну к вам позже, – сказал Кортасар. На этот раз он забыл улыбнуться.

Дверь за ним закрылась, и Элви обратилась к отчетам и собранным данным. В голове гудел пчелиный рой. Для нее такое было уж слишком: от всего этого мутило, и Элви сидела как на иголках. Следовало ожидать, что труды Кортасара отскочат от мозгов и стекут лужицей на пол. Попробуй тут углубиться в них как следует.

Но едва она начала просмотр отчетов, сосредоточенность вернулась, на Элви снизошло привычное спокойствие. Кто другой утешался в объятиях любовника или укреплял дух чашкой травяного чая – скорее напитка, поскольку в нем не было чайных листьев, но люди все равно говорили «чай», что всегда казалось Элви любопытным. У нее в голове хватало места либо для учебы, либо для паники. Вместе они не влезали, а паниковать Элви не любила.

В первую очередь ее поразило, насколько малы отличия. Кортасар не был биологом. Он изучал наноинформатику, которая в значительной мере захватывала генетику, эпигенетику и наследуемые белковые цитоплазмы, но без фундамента анатомии. Изменения строения детских сердец для работы с повышенной вязкостью плазмы, изменения крови для более эффективного, не связанного клетками аналога гемоглобина не были, в сущности, изменениями. Их вернее было бы назвать усовершенствованиями.