Джеймс С. – Пространство (страница 796)

Когда у нее кончились слова, Тимоти откинулся назад и почесал в бороде. Ондатра свернулась между ними на полу. Она тихо похрапывала, одна нога подергивалась – ей что-то снилось. Два ремонтных дрона общались между собой, низко и мелодично пощелкивая по нисходящей гамме. Выложив все, Тереза сразу почувствовала себя лучше.

– Да, – заговорил, помолчав, Тимоти. – Ну, что тут скажешь, ты не первая, кто чувствует, что капитан из тех щепок, что расколоть непросто. Он так действует на людей. Но раз он советует тебе за ним приглядывать, пожалуй, стоит приглядывать.

Тереза прислонилась к стене, подтянула к себе колени.

– Мне просто хотелось бы понять, отчего он меня так растревожил.

– Он обращался с тобой как с обычным человеком.

– Ты тоже так обращаешься. Мы друзья.

Тимоти поразмыслил.

– Или это оттого, что он считает твоего папу мерзавцем.

– Папа не мерзавец. А Холден убийца. Не ему судить других!

– Папа-то твой таки мерзавец, – философски и буднично заметил Тимоти. – И поубивал он куда больше народу, чем Холден.

– Тут другое дело. Это война. Ему пришлось, потому что иначе некому было бы всех организовать. И мы бы ввалились в следующую стычку неподготовленными. Папа старается всех спасти.

Тимоти поднял палец, показывая, что понял ее мысль.

– Ты мне сейчас объяснила, почему ему можно быть мерзавцем.

– Я не… – начала Тереза и осеклась. Слова Тимоти напомнили ей урок философии и рассуждения Илича о консеквенциализме. «Намерения не существенны. Важен результат».

– Я никого не учу жить, – продолжал между тем Тимоти. – Но если ты ищешь моральных образцов в своей семье, приготовься к разочарованиям.

Тереза захихикала. Она бы ощетинилась, услышав подобные слова от другого, но это был Тимоти. Ему можно. Хорошо, что она нашла время к нему выбраться.

– Почему ты зовешь его капитаном?

– Потому что он капитан. Капитан Холден.

– Тебе-то он не капитан.

Тимоти так удивился, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову.

– Пожалуй, что и нет, – признал он и после паузы протянул еще медленнее: – Пожалуй, что нет.

– Папа говорит, он боится, – сказала Тереза. – То есть Холден. Не папа.

– Они оба боятся, – уточнил Тимоти, снова взяв в руки нож. – Такие люди всегда боятся. Вот такие, как мы с тобой, не знают страха.

– Ты не знаешь страха?

– Я ничего не боялся с тех пор, как был моложе, чем ты теперь, Кроха. Меня с детства побило.

– И меня тоже. Мама умерла, когда я была совсем маленькой. По-моему, отец не хотел окружать меня женщинами, чтобы я не искала в них замену. У меня все учителя мужчины.

– Я своей тоже не помню, – сказал Тимоти. – Но потом я кое-как собрал себе семью. Неплохую семью для выросшего на улице паренька. Ее хватало – пока она не кончилась. Но что я тебе скажу: каким бы хреновым ни было мое детство, до твоего ему далеко.

– У меня идеальное детство, – сказала Тереза. – Я получаю все, чего захочу. Стоит только пожелать. Со мной все хорошо обращаются. Отец дает мне подготовку и образование, чтобы я могла править миллиардами людей и тысячами планет. Таких преимуществ и возможностей нет ни у кого другого.

Она замолчала, с удивлением уловив ожесточение в собственном голосе.

– Угу, – кивнул Тимоти. – Видимо, потому-то ты и озираешься через плечо всякий раз, как улизнешь со мной повидаться.

В ту ночь, вернувшись к себе, она не смогла уснуть. Тихие ночные звуки здания государственного совета почему-то стали отвлекать и пугать ее. Даже легкое потрескивание стен, излучавших дневное тепло, представлялось настойчивым постукиванием, словно кто-то добивался ее внимания. Тереза переворачивала подушку прохладной стороной к щеке, ставила тихую успокаивающую музыку. Не помогало. Стоило закрыть глаза и велеть себе засыпать, как через пять минут обнаруживалось, что она лежит с открытыми глазами, увязнув в воображаемом споре с Тимоти, Холденом, Иличем или Коннором. Далеко за полночь она сдалась.

Ондатра встала вместе с ней и проводила хозяйку из спальни в кабинет, но, когда Тереза села на табурет у конторки, собака свернулась в ногах и захрапела. Пса ничем не смутишь – во всяком случае, надолго. Тереза нашла старый фильм о семье, поселившейся на Луне в доме с привидением, но фильм удерживал от мыслей не лучше подушки. Тереза подумала, не выйти ли прогуляться в сад, но и от этой мысли только рассердилась. А когда поняла, чего ей на самом деле хочется, оказалось, что хочется-то довольно давно. Только признаться в этом было все равно, что признать поражение.

– Доступ к журналам наблюдения, – произнесла она, и система сменила полные призраков коридоры Луны деловым пользовательским интерфейсом. При всем почете и внимании к ее персоне доступ у нее был не ко всем журналам. Например, записи из боксов открывались, наверное, только отцу и доктору Кортасару. Это нормально. Да и она искала сейчас другое. О приватности Холдена никто не побеспокоился. Раз ей захотелось, можно было посмотреть, как он спит.

Она приказала системе собрать все по Холдену за последнюю неделю и включила ускоренный просмотр. Тереза знала, что в здании установлено повсеместное наблюдение, но ей любопытно было, где именно расположены микрообъективы и сколько они могут ухватить, оставаясь невидимыми. Перебирая прогулки Холдена по зданию и садам, она подумала, что могла бы подсмотреть и кое-что еще. Например, за Коннором с Мьюриэль.

На одном из экранов Холден сидел на траве, глядя в сторону горы, где жил Тимоти. При ускоренном просмотре его небрежные жесты и движения выглядели судорожными. Как будто его трясло. А вот рядом с ним появилась Ондатра. А вот и она сама. Ей не понравилось смотреть на себя через камеру. Тереза полагала, что волосы у нее лежали глаже и осанка была лучше. Она невольно шевельнулась на табуретке, выпрямила спину. Холден шлепнулся на траву, потом поднялся с мокрой спиной, а потом они с Ондатрой пропали из кадра. Тереза, забыв про свою осанку, подалась вперед. Холден поерзал на экране, затем поднялся и заспешил прочь. Прокрутка шла в двадцать раз быстрее реальной съемки. Целый его день укладывался в неполный час. Холден за обедом, читает что-то с наладонника. Холден проходит через общую комнату, где собирался ее класс, задерживается поговорить с охранником. Холден в спортзале, занимается на устаревших тренажерах, какие устанавливают на кораблях. Холден сидит за столом на веранде с видом на город, с доктором Кортасаром и бутылкой вина…

Она стукнула по управлению, вернув нормальную скорость, и нашла аудиозапись.

– …и медузы, – говорил Кортасар. – Классический пример – Turritopsis dohrnii, но наберется и еще полдюжины. Взрослые особи при стрессе возвращаются к форме колонии полипов. Как если бы взрослый человек обращался в зародыш. Мы используем другую модель, но эта доказывает, что максимальная продолжительность жизни не запрограммирована в организме.

Он щедро отхлебнул из бокала.

– А какую вы используете модель? – спросил Холден.

– Первый толчок к этой работе дали трупы, доставшиеся ремонтным дронам. О реальном бессмертии речь не идет, но новые организмы значительно усовершенствованы. Здесь и открывается возможность прорыва. На этом нам и следует сосредоточиться, невзирая ни на какие жертвы. Здоровые объекты с полностью зафиксированной базой вместо нынешних… полевых наблюдений, – презрительно выговорил он. – Способ добиться более здорового гомеостаза. Да, это сложно, но с научной точки зрения достижимо.

– Значит, противоестественным это не назовешь, – заметил Холден, подливая доктору вина.

– Бессмысленное выражение, – заявил Кортасар. – Человек возник в рамках природы. Все, что мы делаем, естественно. Сама идея, что мы принадлежим к иной категории, – сантименты или религия. С научной точки зрения это несущественно.

– Следовательно, если мы добьемся вечной жизни для всех, это не будет противоестественно? – В голосе Холдена слышалась неподдельная заинтересованность.

Кортасар подался навстречу пленнику, принялся жестикулировать левой рукой, правой взбалтывая вино в бокале.

– Нас ограничивают только наши возможности. Искать личной выгоды – вполне естественно. Вполне естественно добиваться преимуществ для своего потомства, отнимая их у других. Вполне естественно убивать врагов. Это даже не маргинальное поведение. Все это укладывается в среднюю часть колоколообразной кривой.

Тереза обхватила голову руками. Она не сомневалась, что Кортасар пьян. Сама она никогда не испытывала этого состояния, но не раз наблюдала у взрослых такую же размытость внимания и блуждание мысли.

– Однако вы правы, – говорил Кортасар. – Вы именно что правы. Основание должно быть широким. Это верно.

– Бессмертие – игра с высокими ставками, – произнес Холден тоном согласия.

– Да. Пробраться в глубину протомолекулы и всех открытых артефактов – труд на сотни жизней. Допустить смерть исследователей и заменять их другими, менее продвинувшимися в понимании ее природы, – дурная – именно дурная идея. Но это политика. Это путь вперед. Значит, это наш путь.

– Политика, принятая Дуарте, – вставил Холден.

– Потому что мы – приматы, любой ценой сохраняющие все для продолжения своего рода. Бессмертным может быть только один. Так он сказал. А потом изменил правила. Включил и ее, нашел оправдание. Мол, она – продолжение его самого. Я не злюсь. Такие уж мы организмы. Я не злюсь. Но не в том дело.