Джеймс С. – Пространство (страница 770)

У Моны дыбом встали волоски на загривке – войдя в дом, она увидела в гостиной Веронику Диец. День выдался долгим, а до него была беспокойная ночь. Бирьяр уехал в Карлайсл, а ей на пустой кровати плохо спалось. Она мечтала прийти домой, скинуть туфли, выпить вина и расслабиться. Дожидавшаяся ее Вероника напугала, как шевельнувшаяся в наволочке змея.

– Вероника, – произнесла Мона, изображая радость.

– Да, мэм, – отозвалась Вероника и замолчала. Словно ждала, что скажет Мона. Пауза затягивалась.

– Не ожидала вас увидеть, – осторожно заметила Мона.

Вероника недоуменно заморгала.

– О, – сказала она, – мне пришел вызов от службы губернатора. Я думала… я решила, что от вас…

– Извините, – заговорил, входя в комнату, Бирьяр. – Вас вызвал я.

Он взял Мону за руку, нежно пожал, поцеловал пальцы:

– Я соскучился.

– Рада, что ты вернулся, – сказала Мона.

Что-то было не так. Возможно, не плохо, но необычно. Она не понимала, что происходит, видела только, как Бирьяр приглашает обеих присесть.

– Как прошло в Карлайсле?

– Отлично. Просто отлично. У меня было время подумать, и мне нужны вы обе.

Мона, скрыв испуг, села на кушетку. Вероника опустилась в кресло.

– О чем речь, дорогой? – спросила Мона.

– Нам важно координировать научные работы Оберона и Лаконии, – заявил Бирьяр.

Очень необычно он говорил. И держался свободнее. Спокойнее. Может, с легкой грустью. Это встревожило ее больше, чем появление Вероники.

– Поэтому я взял на себя смелость запросить вакансию в научном директорате капитолия. И рекомендовал на этот пост госпожу Диец. С переездом все устроено. Вы будете жить в университетском комплексе вместе с лучшими умами империи. «Кси-Тамьян» уже уведомили.

Вероника сидела, разинув рот. Щеки побледнели. Мона словно слишком долго кружилась на карусели. Она не понимала, что задумал Бирьяр. А потом поняла.

– Расходы на жизнь… – начала она.

– Об этом позаботится Лакония, – перебил Бирьяр. – Лакония позаботится обо всем.

– Я не могу, – звенящим голосом проговорила Вероника. – Вы очень добры. Это… но у меня здесь так много, с чем я, право, не могу…

Бирьяр поднял руку и заговорил. Тихо, но не мягко:

– Госпожа Диец, для успеха колонии чрезвычайно важно понимание лаконской культуры и дисциплины, как и для нас – понимание Оберона. Вы примете этот пост и серьезно отнесетесь к этой чести. Мы будем относиться к вам как к одной из нас.

Вероника, кажется, задыхалась. В сердце Моны в равных долях смешались радость и злорадство. Ей показалось, что Бирьяр покосился на нее и по губам его скользнула улыбка, но наверняка сказать не взялась бы. У него звякнул ладонник. Он мельком взглянул на экран и отказал в приеме. А когда поднял взгляд, был уже торжественно серьезен. Он встал, вынудив Веронику последовать его примеру.

– Это назначение переменит вашу жизнь, – пообещал он.

– Я не нахожу слов, – сказала она.

– Рад служить, – заявил Бирьяр, провожая ее к двери. – Пожалуйста, не благодарите. Надеюсь, вы не сочтете меня невежливым, но…

– Нет, – сказала она. – Нет, что вы.

– Хорошо.

Он закрыл за ней дверь. И словно обмяк, расслабил каждый мускул. Обернулся к Моне и застенчиво улыбнулся. Мона покачала головой.

– С тобой все хорошо?

– Да. Нет. По-моему, я стал чаще улыбаться, – сказал Бирьяр и подсел к ней. И пристроил голову ей на плечо, как в те времена, когда за ней ухаживал. От этого он показался ей моложе. – В следующий раз посоветуйся со мной. Так будет надежнее.

Она чуть не спросила: «О чем советоваться?» – но такой вопрос был бы ложью. Он знал, и она знала, что он знает. Она сказала только:

– Хорошо.

Ладонник снова зазвонил. Пока Бирьяр отключал сигнал, Мона успела взглянуть на экран. Красная полоска: тревога по службе безопасности. Чрезвычайное происшествие. Он взял ее за руку, переплел пальцы со своими.

– От кого это? – спросила Мона.

– От службы Оверстрита, – сказал Бирьяр. – Я потом отзвонюсь. На несколько минут все можно отложить.

Она поймала его взгляд. Безмятежный. Горестный. Мона много месяцев не видела его настолько самим собой.

– Что случилось? – шепнула она. И почувствовала, как он пожал плечами. И увидела, как он вглядывается в нее.

– Вовлекаюсь в процесс, – сказал он.

Ладонник зазвонил снова.

15. Гнев Тиамат

Пролог. Холден

Крисьен Авасарала умерла. Отошла во сне на Луне, четыре месяца назад. Долгая здоровая жизнь, короткая болезнь, и она оставила человечество совсем иным, чем приняла. Все новостные каналы заранее записали некрологи и воспоминания в готовности прокрутить их на тринадцать сотен миров – на все доставшееся человечеству наследство. В титрах и заголовках не стеснялись высокого стиля: «Последняя королева земли», «Смерть тирана», «Последнее прощай Авасаралы»… Все они одинаково больно били Холдена. Он не мог представить себе мира, не склоняющегося перед волей этой старухи. Даже когда до Лаконии дошло подтверждение, что новости не лгут, Холден костями верил, что она еще где-то есть: сердитая, злоязыкая, загоняющая себя за любые пределы человеческих сил, чтобы еще на шаг увести человечество от дикости. Между известием и внутренним согласием ему поверить прошел месяц. Крисьен Авасарала умерла. Но это не значило, что с ней покончено. На Земле собирались провести торжественные похороны, но Дуарте распорядился иначе. Срок Авасаралы в должности генерального секретаря Объединенных наций был важнейшим в истории периодом, а своей работой на благо не только родной планеты, но и продвижения всего человечества она заслужила долгую память и честь. Верховный консул Лаконии счел, что она по праву и достоинству должна упокоиться в сердце империи. Похороны были назначены в здании государственного совета. Ее увековечат мемориалом. О роли Дуарте в последней бойне на Земле, так повлиявшей на карьеру Авасаралы, не упоминалось. Победители деловито переписывали историю. Холден не сомневался, что ее противостояние с Дуарте не забыто, хотя о нем и молчали пресс-релизы и государственные новостные каналы. А если кто и забыл, он-то помнил. Мавзолей – ее мавзолей, пока не появится личность, достойная его разделить, – выстроили из белого камня, отполированного до микронной гладкости. Огромные его двери закрылись, служба закончилась. Середину северного фасада украшал портрет Авасаралы. Его вырезали в камне, дополнив датами рождения и смерти и незнакомыми Холдену поэтическими строчками. Сотни кресел, расставленных вокруг возвышения для священника, уже наполовину опустели. Люди, прибывшие на церемонию со всей империи, разбились на группки знакомых. Трава вокруг склепа была не земной, но занимала ту же экологическую нишу и вела себя достаточно похоже, чтобы заслужить здесь то же название. Ветер, вполне теплый, не доставлял неудобств. Повернувшись спиной к зданию, Холден почти без усилия представил, что никто не помешает ему покинуть территорию дворца и уйти куда вздумается. Он был одет в лаконский мундир, синий и украшенный распростертыми крыльями, избранными Дуарте как символ империи. Высокий ворот теснил шею. И царапал кожу сбоку. Место для знаков различия пустовало. Эта пустота, видимо, должна была символизировать почетный плен.

– Вы будете на приеме, сэр? – спросил охранник.

Холден задумался, насколько вырастет напряжение, если он скажет: «нет». Нет, он свободный человек и отвергает гостеприимство дворца. Каким бы ни был ответ, наверняка он предусмотрен и отработан. И, вероятно, ему не понравится.

– Подойду через минуту, – ответил Холден. – Я хотел еще… – Он неопределенно махнул рукой в сторону гробницы, словно смерть была универсальным пропуском. Напоминанием, что все установленные человеком законы и правила преходящи.

– Разумеется, сэр, – ответил охранник и снова слился с толпой.

И все равно Холден не чувствовал себя свободным. Ненавязчивые тюремщики – вот все, на что он мог надеяться. Одна женщина задержалась у подножия мавзолея, глядя на портрет Авасаралы. На ней было сари – яркой синевы, напоминавшей цвет Лаконии ровно в меру вежливости и отличной от него ровно настолько, чтобы подчеркнуть неискренность этой вежливости. Холден, и не видя в ней сходства с бабушкой, узнал бы родню по этому тонкому до грубости оскорблению. Он подошел поближе. Кожа женщины была смуглей, чем у Авасаралы, зато глаза и тонкая улыбка оказались знакомыми.

– Соболезную вашей потере, – произнес Холден.

– Спасибо.

– Мы не представлены. Я…

– Джеймс Холден, – кивнула женщина. – Я знаю. Бабушка иногда о вас рассказывала.

– А… Хотелось бы мне послушать. Мы с ней не всегда сходились во взглядах.

– Да, не всегда. Я Каджри. Она звала меня Кики.

– Удивительная была женщина.

Они помолчали два долгих вздоха. Ветер трепал сари Каджри, как треплет флаги. Холден собирался отойти, когда она снова заговорила.

– Ей бы это вовсе не понравилось, – сказала она. – Утащили в лагерь врагов и чествуют, пользуясь тем, что она уже не может раздавить им яйца. Приписали себе, едва она потеряла возможность драться. Она сейчас так вертится в гробу, что приделать турбину – и хватит энергии на целую планету.

Холден тихо хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли нет. Каджри пожала плечами.

– А может, и нет. Все это могло ее попросту насмешить. С ней никогда нельзя было предсказать.