Джеймс С. – Пространство (страница 342)
– Очистить, – приказала Фонг. – Стереть начисто.
С тем же успехом она могла приказать нам отгрызть себе пальцы. Лодж скрестил руки на груди. Квинтана плюнул на пол. В глазах Фонг сквозил страх, но мы презирали ее приказы. Тогда это представлялось нам подвигом. А через десять минут ворвались астеры. Без какой-либо униформы, вооруженные чем попало. Они вопили и перекликались на осколках десятка языков. Штурм возглавлял молодой парень с татуированным лицом. Я видел глаза Фонг, когда она, придя к каким-то своим выводам, подняла руки. Мы последовали ее примеру, и астеры, еще не остывшие после драки, окружили нас, наперебой забрасывая вопросами. Меня бросили на палубу и связали руки за спиной. Двое унесли Ле, сыпавшую ужасными угрозами. Пол под щекой казался мне слишком твердым для такой малой гравитации. Я рассматривал сапоги астеров и вслушивался в их гомон. А сигнал моей рабочей установки призывал рассмотреть обработанные результаты, которых я так и не увидел.
В неполных двух метрах от меня ожидала моего взгляда новая интерпретация, быть может, та самая, что несла разгадку тайны, а я не мог ее просмотреть. В ту минуту я полностью осознал глубину разверзшейся передо мной пропасти. Я умолял, чтобы мне дали просмотреть результаты. Я скулил. Я плакал, я ругался. Астеры меня игнорировали.
Через несколько часов меня отволокли в доки и загнали в сооруженную на скорую руку камеру. Мужчина с ручным терминалом, с густым до неразборчивости акцентом потребовал назвать имя и идентификационный номер. Узнав, что я не состою в союзе, с представителем которого мог бы связаться, он спросил, есть ли у меня родственники. Я ответил, что семьи тоже нет. Мы разгонялись на ускорении около трети
Маневр стыковки я распознал по изменению вектора движения. Мы прибыли куда-то, где нам предстояло провести сколько-то времени. Охрана вытащила меня из камеры и поставила в строй других сотрудников Тота. Нас гнали, как заключенных. Или как животных. Я оплакивал прерванный эксперимент как умершего, только горше. Если ад – это отсутствие Бога, то для меня был адом продолжавшийся где-то там – без меня – эксперимент.
Нас держали в огромном зале.
– Как она могла не замечать? – спросила Мичо Па. – Как можно не заметить, что роняешь стаканы, и прочее?
– Одним из проявлений ее болезни была неспособность замечать свои потери. Это один из симптомов. Самосознание – такая же функция мозга, как зрение, контроль моторики или речь. Оно тоже может быть нарушено.
В комнате для совещаний стоял стол, освещение было рассеянным и мягким, восемь стульев предназначались для фигуры длиннее моей, на нелюминесцентном экране висела заставка: рисунок Леонардо да Винчи, изображающий эмбрион. По обе стороны двойной двери стояли пары вооруженных охранников. На Мичо Па был строгий костюм, приводивший на ум военную форму. Посреди стола запотевал графин с чистой водой, рядом стояли четыре низких стакана. Тревога наигрывала арпеджио на моих нервах.
– То есть болезнь мешала ей увидеть, что делает с ней болезнь?
– Думаю, мне было тяжелее, чем ей, – сказал я. – Со стороны я видел, что с ней происходит. У нее, мне кажется, временами случались проблески понимания, но и они сразу забывались.
Па склонила голову к плечу. Я сознавал ее привлекательность, хотя не чувствовал влечения к ней и не замечал в ней влечения ко мне. Однако что-то заставляло ее мною заниматься. Если не влечение, то какой-то острый интерес. Причины его я не понимал.
– Вас это пугает?
– Нет, – сказал я. – Меня обследовали еще на базовом. У меня нет этой аллели. Мне ее диагноз не грозит.
– А что-то другое, действующее подобно той болезни?..
– Я пережил что-то похожее в колледже. И не стану повторять, – рассмеялся я.
Ее веки затрепетали, думается, от быстрой череды мыслей, так же быстро отвергавшихся. Она коротко хмыкнула и покачала головой. Я улыбнулся, сам не знаю чему. Звякнул ее ручной терминал, она взглянула, и лицо ее стало холодней.
– Мне придется этим заняться, – сказала она. – Сейчас вернусь.
– Я никуда не денусь.
Когда охрана закрыла за ней дверь, я встал, держа руки за спиной, прошелся по комнате. Перед экраном с Леонардо остановился, засмотревшись. Не на рисунок, а на отражение разглядывающего его человека. Я три дня как покинул зал, но до сих пор не мог признать это отражение своим. Я задумывался, много ли наберется людей, годами проживших без зеркала. Очень мало, думалось мне, хотя лично я знал три дюжины таких.
Даже подстриженный, избавившись от клочковатой бороды, я выглядел дикарем. За годы в зале у меня отросли брыли. Под глазами надулись мешки, оттенком темнее кожи и с синевой. Я стал седым – умом знал и раньше, но, увидев седину, поразился. От нападения Квинтаны следа не осталось. Станционная медицинская система даже шрам удалила. Время нанесло мне куда больший ущерб – как наносит всем. Прищурившись, я еще различал следы прежнего человека, каким представлял себя все эти годы. Но лишь следы. Я не мог понять, каким образом Альберто уговорил себя заниматься сексом с усталым стариком, которого я видел в отражении. Впрочем, надо полагать, нищему выбирать не приходится.
Что в зал я не вернусь, представлялось уже очевидным. Меня не отправили обратно, выдали новую одежду и предоставили жилье. Даже Брауну при всей продолжительности допросов не позволили побриться. Мой голый, в седой щетине, подбородок доказывал мое над ним превосходство.
В первый день я гордо выкладывал свою «яичную» гипотезу одному слушателю за другим, пока не вернулся к первому. Затем мне предоставили файлы «только для чтения» за все пропущенные годы. Две тысячи страниц, которые я читал с тоскливой завистью – так, должно быть, отец следит за карьерой отдалившегося от него ребенка. От невероятного перехода Эроса к поверхности Венеры, к созданию врат Кольца, к открытию и активации тысячи с лишним других врат, ведущих в пустующие солнечные системы, – каждый поворот событий наполнял меня изумлением, радостью и пробирающим до костей сожалением, что все это случилось без меня.
Я забросил теорию яйца и вернулся к более естественной гипотезе врат. Они думали, что подсунули мне шпаргалку, которая позволит внушить тому марсианину, что я – лучший. Мне было все равно, что они думают. Пусть считают дураком – я был о них ничуть не лучшего мнения. Мне оставалось только надеяться на благополучный исход переговоров между Поясом и Марсом. Они держали в руках мою судьбу, и уже не первый год.
– Доктор Кортасар? – спросил марсианин.
– Да! – Я бросился к нему слишком поспешно, выставив руку с необоснованной надеждой на пожатие. – Да, я. Это я.
Марсианин холодновато улыбнулся, но руку пожал. Ни одно прикосновение не пробивало еще меня таким электрическим разрядом.
– Как я понял, вы составили представление о наших вратах-кольцах?
Мичо Па, стоя рядом с ним, кивнула, бессознательно подталкивая меня.
– Не особенно глубокое, – ответил я, – но общую картину представляю.
Следующие его слова прозвучали словно удар в живот:
– Почему вы солгали нам вначале?
– О чем? – спросил я в попытке выиграть время.
Он улыбнулся, но совсем не весело.
– Вы должны были понимать, что каждый звук в камере записывается.
Нет, этого я не знал. Задним числом это представлялось очевидным.
Марсианин продолжал:
– Вы преднамеренно сфальсифицированным анализом ввели в заблуждение доктора Брауна и лишь в последнюю минуту дали ему истинное толкование. Я хотел бы понять причину.
– Я переосмыслил свои… – начал я и сбился, перехватив его понимающий взгляд.
– Вы разыгрывали его как пешку, – сказал марсианин. – Манипулировали им, укрепляя свои позиции. Ошибочно полагая, что нам постараются сбыть наименее ценного пленника.
В его словах не слышалось вопроса, но я поймал себя на том, что киваю.
– Он не распознал вашей фальсификации, – продолжал марсианин – и потому вы здесь. Таким образом ваш план, провалившись, привел к успеху.
– Благодарю, – от души вырвалось у меня.
– Имейте в виду, что мы точно представляем, что вы за человек, какую тактику предпочитаете, и не потерпим подобного в будущем. Недопонимание этого факта самым решительным образом повлияет на ваше будущее.
– Я понимаю, – сказал я, и сказал правду. Видимо, выражение моего лица доставило марсианину удовольствие, и он чуть смягчился.
– Я собираю нечто вроде частной рабочей группы для изучения данных, поступающих с первых прошедших за врата зондов. Ваш опыт работы с первыми открытиями делает вас редким кандидатом. Я предлагаю вам присоединиться. Это будет не свобода. Не тот расклад. Но вы покинете это место, и у вас будет работа.
– Мне не нужна свобода, – сказал я.
В его улыбке мелькнул отблеск необъяснимой для меня грусти. Может быть, Альберто понял бы ее причину. Марсианин хлопнул меня по плечу, и меня захлестнула волна облегчения.
– Идемте со мной, доктор, – пригласил он. – Хочу вам кое-что показать.
Я вознес безмолвную благодарность всем воображаемым богам, какие могли нас слышать, и позволил марсианину вывести меня в открывшийся мне новый широкий мир.