Джеймс С. – Гнев Тиамат (страница 76)

– Было бы полезно, – заявил Кортазар, – изучить жертву Илича. Полагаю, в деле поиска его останков тоже ничего нового?

Усилие, с которым Трехо заставил себя не вспылить, было заметно невооруженным глазом.

– Прежде чем мы перейдем к другим вопросам, почему бы сначала не обсудить здоровье высокого консула?

– Он стабилен, – ответил Кортазар. – Очень стабилен. Идеально.

– А улучшения?

– Нет.

Встрял Илич, его голос дрожал от напряжения:

– Да неужели нет способа его вернуть?

Элви больше не собиралась позволять Кортазару пороть чушь. Либо у него имелся план, который он не собирался раскрывать по личным причинам, либо у него не было вообще никакого плана. Она подалась вперед, и уложила руки на стол ладонями вниз, собираясь раскрыть карты.

– Я не вижу никакого реалистичного пути возвращения его в прежнее состояние.

Трехо кивнул ей и обратился к Кортазару:

– Вы согласны?

Кортазар скривился.

– Вернуть в прежнее состояние? Вероятно, нет. Перевести в новое – вот что звучит гораздо правдоподобнее. Это возможно, и легко. Более того, познавательно.

Трехо застыл в зловещей неподвижности. В дверь тихо постучали, и вошел служащий с закуской для Элви. А она даже забыла. Дверь закрылась, восстановилась их конфиденциальность, но Трехо даже не пошевелился. Бледное лицо, глаза уставились в пустоту: только через секунду Элви поняла, что это значит.

Трехо ни на минуту не прекращал надеяться. Верил, что его лидер возвратится, что праведный король восстанет, и вернёт трон. Несмотря на все её слова, адмирал полагал, что Кортазар, словно Мерлин, сможет вернуть его короля Артура из безумия. Она наблюдала, как Трехо настигло понимание, что он просто дал кому-то поиграться с трупом. Она чувствовала что-то среднее между ужасом за него, и облегчением от факта, что он наконец осознал то, о чём она твердила всё это время.

– Ясно... – протянул Трехо. И снова, ещё медленнее: – Ясно... Высокому консулу все равно придётся выступить с заявлением. Мы что-нибудь подготовим.

– Можно сказать, что мы провели ещё одно испытание, – сказал Илич. – Элитная команда высокого консула совершила прорыв. Новое оружие против врага.

– Или можно сказать им правду, – заявила Элви.

Трехо встал, сложил за спиной руки. Гнев и смятение на его лице были лишь отражением горя. Горе может свести с ума. Когда он заговорил, в его голосе звенела едва сдерживаемая ярость. Направленная даже не на Котазара. На неё.

– Думаю, вы не до конца понимаете, насколько нестабильна ситуация, доктор Окойе. Я веду войну на два фронта безо всяких фронтов. Момент совсем не подходящий, чтобы подрывать доверие наших войск, или потакать сепаратистскому террору. Только что вы наметили битву космического масштаба. И я не могу сражаться против ваших тёмных богов, пока партизаны уменьшают наши силы. Для этого нам придётся объединить человечество. Мы должны нанести единый удар. Мы больше не можем позволить себе дурачиться, занимаясь уничтожением способов связи друг друга. Это убьёт нас всех. Вы слышите, что я говорю?

– Я слышу, – ответила Элви, удивляясь стальным ноткам в своём голосе. Трехо тоже их уловил. – Я слышу, как вы говорите, что вам это не по плечу. Хотите, чтобы война с подпольем закончилась? Легко. Сдавайтесь.

– Вы очень несмешно шутите, – сказал он.

– А я не шучу.

Переведено: Kee

Глава 40: Тереза

Каждый вечер, ложась спать, Тереза надеялась, что следующий день вернет ей отца. Как в случае с ящиком Пандоры, все страхи и кошмары становились не так страшны, когда появлялась надежда. Каждое утро она просыпалась с ощущением, что все еще возможно, все наладится, просто не надо ни о чем спрашивать. Ведь Келли, личный камердинер отца, скажет, что ничего не изменилось, потому что, конечно же, не изменилось. И вновь ее раздавит разочарованием, но следом в голову придет все та же идиотская, дурацкая, как мультяшный персонаж с пустой ухмылкой, мысль: может, завтра? Вечное «может, завтра».

Комнаты отца не были роскошными. Никогда. Кровать из натурального дерева, тонкий матрас, на котором он отдыхал даже после того, как перестал спать. Письменный стол с запирающимися ящичками из металла и встроенным в столешницу экраном. Из украшений – ее детская фотография, фотография ее матери, когда та была еще жива, да простенькая стеклянная ваза под один цветок, Келли менял его каждый день. Уинстон Дуарте, высокий консул и создатель Лаконианской Империи, гордился тем, что у него простое мужское жилище. Величие Лаконии определялось не безвкусицей, а трудами. На фоне необъятных имперских амбиций мельчал любой человек. Даже он. Во всяком случае, она всегда воспринимала это так. Верила в это.

Сейчас он сидел за столом и водил головой, как будто следил за полетом видимых только ему насекомых. Его руки временами приподнимались, шаря по столу, и снова замирали, он словно что-то искал и тут же забывал о том. Келли принес ей плетеное кресло, поставил рядом. Тереза села, сложила руки на коленях и принялась разглядывать отца в поисках малейших признаков улучшения. В поисках любой надежды, что «сегодня» превратится в «завтра», и что ради этого стоит жить.

– Папа? – позвала она, и показалось, он отреагировал на звук. Чуть развернулся к ней, и хотя взгляд блуждал где-то далеко, губы его тронула слабая улыбка. Келли следил, чтобы отец всегда был аккуратно причесан, но сейчас казалось, что волосы у него поредели. Поседели еще больше. Засалились. Старые рубцы от акне на щеках огрубляли лицо, он выглядел дряхлее, чем на самом деле. И это вечное выражение удивления, словно вокруг сплошные чудеса, которые ему интереснее, чем родная дочь.

– Папа, – позвала она снова, – он хочет убить меня. Доктор Кортазар. Он собирается меня убить.

Он еще больше развернулся к ней, слегка нахмурился. Может, услышал, может, просто совпало. Протянул руку, чтобы погладить воздух возле ее головы, как делал иногда, но сейчас она обхватила его за пальцы и за руку притянула к себе:

– Ты там? Ты понимаешь, что я говорю? Он хочет меня убить. Он хочет распять меня на булавках, как лягушку, и препарировать. И никто мне не поможет. Никому дела нет.

Теперь она заплакала, и ненавидела себя за это.

– Вернись, – прошептала она. – Папочка, вернись.

Он приоткрыл рот, вроде бы собираясь заговорить, но издал лишь влажный чмокающий звук. С каким мясник швыряет на стол кусок мяса. Секунду он хмурился, а потом отвернулся к окну.

– Папа, – позвала она еще раз. И еще: – Папа!

Он вздрогнул на крик.

Позади отворилась дверь, послышалось вежливое покашливание Келли. Она выронила руку отца, вытерла глаза. Не то чтобы хотелось спрятать слезы. Но лучшее, что ей оставалось сейчас – перестать рыдать.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс? – спросил Келли. Он носил стандартную красную ливрею портье. Она знала его целую вечность, с тех пор как ребенком бегала по коридорам за щенком, который после вырос в Крыску. Он поил ее чаем, накрывал для нее стол. Она всегда смотрела на него как на дверь или картину на стене. Как на вещь. На функцию. Объект. И вот они вместе в этой комнате, и она впервые увидела в нем человека. Старика, преданного отцу, как никто другой. Старательно, как и она, скрывающего то, что произошло.

– Есть изменения? – спросила она. – Он хоть как-то поменялся?

Келли вскинул брови, подыскивая ответ. Вздохнул кротко, как бы извиняясь:

– Трудно сказать, мисс. Временами кажется, он понимает, где он. Понимает, кто я. Но, возможно, я принимаю желаемое за действительное.

Отец снова принялся следить за невидимыми жучками в воздухе. Лоб его разгладился. Даже если он слышал все и понял все, теперь его занимало что-то другое. Она поерзала, скрипнуло плетеное кресло.

– Я вернусь, – сказала она. – А если он изменится... Если ему станет легче…

– Я прослежу, чтобы вам немедленно сообщили, – пообещал Келли.

Она поднялась, чувствуя рассогласованность движений. Как будто она воздушный шарик с обрезанной веревочкой. Пока она шла к двери, Келли взял плетеный стул, собираясь вынести его из комнаты.

– Он был бы рад узнать, что вы приходили, – сказал Келли. – Не знаю, понял ли он, что вы здесь, но если бы понял, был бы рад. Я твердо верю.

Наверно, он хотел утешить, но Терезе было все равно. Она вышла, не поблагодарив, не обругав, она просто тупо переставляла одну ногу за другой, пока не покинула личные апартаменты отца.

В общественных частях Государственного Здания, где крутились шестеренки правительственных механизмов, по-прежнему кипела оживленная деятельность. Как в пчелином улье или термитнике, обитатели которого еще не знают, что их королева мертва. Никто не остановил Терезу, никто не посмотрел в глаза. Словно привидение, она прошествовала мимо и добрела до своих комнат. Хотелось лишь одного – запереться изнутри, заползти в кровать, молясь, чтобы уснуть без сновидений, и пусть сон перенесет ее в завтрашний день. Или позже. Куда угодно, только бы подальше от «сейчас».

Но когда она добралась к себе домой, дверь была открыта. На диване сидел полковник Илич. Он не поднял глаз, когда она вошла.

– Где Крыска? – спросила Тереза.

– В спальне. Ты пропустила урок этим утром, – сказал он приятным, нисколько не осуждающим и до тошноты фальшивым голосом.

Тереза сложила руки на груди: