Джеймс С. – Гнев Тиамат (страница 3)
– Пассивная спектрометрия показывает сплошной углерод, – сказал, не отрывая взгляда от рабочего монитора, по которому бежали потоки данных, Тревон Бэрриш. Он был их командным специалистом по материалам и самым педантичным человеком из всех, кого встречала в жизни Элви. Естественно, на вопрос Фаиза он ответил буквально. Она же понимала, муж спрашивал не о том. Он спрашивал: «Почему оно такое?»
– Углерод сложен плотной решеткой, – заметила Джен Лайвли, командный физик. – Это...
Она не договорила, и Элви закончила за нее:
– Алмаз.
Когда ей было семь лет, умерла ее двоюродная бабушка, с которой она никогда не виделась, и Элви Окойе вместе с матерью вернулась в Нигерию. Пока мать занималась устройством похорон, Элви бродила по дому. Это стало своего рода игрой – разглядывая оставленные умершей женщиной вещи воссоздавать ее образ. На полке возле постели снимок темнокожего молодого человека с бледными глазами. Кто он ей – муж, брат, сын? В крошечной ванной среди разбросанных пакетиков дешевого мыла и чистящих средств – красивый хрустальный флакончик с загадочной зеленой жидкостью. Духи? Яд? Когда ничего не знаешь о человеке, все предметы, оставшиеся после него, кажутся фантастическими и притягательными.
Много лет спустя она как-то полоскала рот, запах пробудил воспоминания, и она поняла, что зеленая жидкость в том флакончике была ополаскивателем для рта. Одна загадка решена, но сразу появились новые вопросы. Почему бабушка перелила ополаскиватель в такую красивую бутылочку, а не оставила как есть, в контейнере для вторичной переработки? Откуда взяла она эту бутылочку? Использовала ли раствор по назначению, в качестве ополаскивателя для рта, или у той жидкости были иные, недоступные пониманию Элви, функции? Покойная женщина уже не расскажет, и теперь это навсегда останется тайной. Некоторые вещи понять можно только в контексте.
На обзорном экране одинокий зеленоватый алмаз с идеально отполированной поверхностью плыл по орбите вокруг угасающего белого карлика, по солнечной системе, где не было других планет. Хрустальный флакончик с ополаскивателем для рта в окружении дешевого мыла на грязной полочке в ванной. Фаиз прав. Единственный вопрос, который важен – почему, но все, кто знал, мертвы. Ей остался лишь один ответ – ответ профессора Эрлиха.
«Сокол» построили по заказу Высокого консула Дуарте специально для Элви и только ради одной миссии: посетить сеть врат «мертвых систем» и посмотреть, нет ли там следов безымянного врага, уничтожившего цивилизацию создателей протомолекулы, или следов тех странных нематериальных снарядов, которые он – или оно, если это местоимение больше подходит для антецедента вне измерения и пространства, – оставил после себя.
В трех таких системах «Сокол» уже побывал. И каждый раз это было чудо. Элви не нравилось выражение «мертвая система». Мертвыми системы называли потому, что в них не было пригодных для жизни планет. Элви же эта классификация коробила, казалась упрощенной. Да, жизнь – жизнь в человеческом понимании – на вращающемся вокруг белого карлика алмазе размером с Юпитер невозможна. Однако же естественным природным процессом подобный артефакт тоже не объяснишь. Его кто-то создал. Масштаб инженерии потрясал во всех смыслах слова. Чудо вдохновляло и в той же степени пугало. Говорить, что система мертва, потому лишь, что там не растут растения – значит, позволить страху одержать победу над чудом.
– Они тут все подчистили, – сказал Фаиз. Он просматривал полученные через телескоп и радар снимки звездной системы. – На расстоянии светового года от звезды не встретишь даже пояса комет. Похоже, они каждый кусочек вещества этой солнечной системы преобразовали в углерод, а затем сжали в долбаный алмаз.
– Обычно алмазы дарят, когда делают предложение, – сказала Джен. – Наверно, кому-то очень не хотелось получить отказ.
Тревон вскинул голову от консоли и несколько секунд моргал на Джен. Из-за своего непрошибаемого буквализма он вообще не воспринимал юмор, и Элви не раз наблюдала, как легкая ироничность Джен вводила его в настоящий ступор.
– Не думаю, что... – начал Тревон, но Элви перебила:
– Займемся делом, народ. Нужно выяснить все об этой системе, прежде чем запустим катализатор и начнем тут все крушить.
– Принято, босс, – сказал Фаиз и подмигнул ей, но так, чтобы никто не видел.
Остальная команда – лучшие ученые и техники империи, которых отобрал и поставил под ее командование лично высокий консул, повернулись обратно к дисплеям. В научных вопросах миссии ее приказы имели полную силу имперского закона. Никто в команде никогда не спорил.
Вот только, конечно, не все входили в ее команду, и не все попадало в категорию «научных вопросов».
– Сама доложишь ему, что у нас намечается пробуксовка, – спросил Фаиз, – или это сделать мне?
Она снова с тоской взглянула на экран. Наверняка в алмазе есть структуры. Как выцветшие чернила в рукописном тексте, которые могут указать путь дальше, привести к еще одной загадке, еще одному откровению, еще одной необъяснимой странности. Не хотелось никому ни о чем докладывать. Хотелось просто искать.
– Я сама, – сказала Элви и направилась к лифту.
Адмирал Мехмет Сагаль человеком был огромным, словно гора, с угольно-черными глазами на плоском, как тарелка, лице. Будучи военным начальником миссии, он большей частью предоставлял ученым полную свободу действий. Но в случаях, когда ситуация требовала взять командование на себя, он бывал неумолим и непреклонен, как та самая гора. И совещания в его спартанском кабинете всегда воспринимались как наказание, словно вызовы к школьному директору за списанную контрольную. Элви злило, что она выступает в роли просительницы перед военным руководством. Но в Лаконианской Империи именно военные всегда занимали вершины власти.
– Доктор Окойе, – сказал адмирал Сагаль. Он почесал переносицу толстыми, как сосиски, пальцами и посмотрел на нее с той смесью нежности и снисходительного раздражения, с какой, бывало, она глядела на своих детей, поймав за какой-нибудь шалостью. – Как вы знаете, мы сильно отстаем от графика. Я приказываю…
– Эта система невероятна, Мет, – прервала она. Использовать прозвище было, пожалуй, немного чересчур, но он стерпел. – Слишком невероятна, чтобы из-за спешки просто пройти мимо. Нам нужно время, чтобы обследовать артефакт, прежде чем вы расчехлите катализатор и начнете все взрывать!
– Майор Окойе, – Сагаль обратился к ней по званию, ненавязчиво указывая ее место в цепи командной иерархии. – Как только ваша команда закончит сбор первичных данных, мы, как нам и было приказано, запустим катализатор и выясним, представляет ли эта система военную ценность.
– Адмирал, – Элви, понимая, что напор не сработает, раз он в таком настроении, перешла на спокойный, уважительный тон. – Дайте мне немного времени. Мы еще нагоним отставание. Дуарте для того и дал мне самый быстроходный корабль в истории человечества, чтобы я больше времени тратила на науку и меньше на дорогу. Вот об этом я сейчас и прошу.
Напомнить Сагалю, что у нее прямая линия с высоким консулом и что тот настолько ценит ее работу, что даже выделил ей отдельный корабль – уже далеко не так ненавязчиво.
Сагаль не шелохнулся.
– У вас двадцать четыре часа на сбор данных, – сказал он и сложил руки на обширном животе, словно Будда. – И ни минутой больше. Сообщите команде.
– Вот из-за такой косности мышления при лаконианском правлении стало невозможно заниматься нормальной наукой, – жаловалась Элви. – Лучше бы я заведовала кафедрой биологии где-нибудь в университете. Я слишком стара, чтобы бодро брать под козырек.
– Согласен, – сказал Фаиз. – И все-таки мы здесь.
Они с Фаизом вернулись в каюту, чтобы принять душ и по-быстрому перекусить, прежде чем Сагаль и его штурмовики достанут живой образец протомолекулы и наверняка погубят артефакт возрастом в миллиарды лет, просто из желания посмотреть, не выйдет ли из «бум» чего-нибудь полезного.
– Раз из него нельзя сделать отличную бомбу, кого волнует, что он будет уничтожен!
С этими словами она резко развернулась к Фаизу, и тот отскочил на полшага назад. До нее дошло, что она все еще держит в руке обеденную тарелку.
– Я не собираюсь швырять ее, – сказала она. – Я не швыряюсь вещами.
– Швыряешься, – ответил он. Он тоже постарел. Некогда черные волосы почти полностью поседели, а от уголков глаз разбегались смешливые морщинки. Она не против. Ей нравилось, что смеялся он чаще, чем хмурился. Он и сейчас улыбался. – Раньше очень даже швырялась.
– Да я никогда… – начала она, удивляясь про себя, неужели он и вправду испугался, что она в сердцах метнет в него тарелкой, или же он просто дразнил ее, желая немного развеселить. Несмотря на десятилетия совместной жизни, порой трудно было угадать, что происходит в его голове.
– Бермуды, сразу после того, как Рикки оставил дом и отправился в университет, а мы взяли первый за годы отпуск, ты…
– Там был таракан. По моей тарелке полз таракан!
– Ты мне тогда чуть голову не снесла.
– Ну, – сказала она. – Это я от испуга.
И засмеялась. Фаиз довольно ухмылялся, словно выиграл приз. Ну конечно, он того и хотел – рассмешить ее. Она поставила тарелку.