Джеймс Перкинс – Идолы острова Пасхи. Гибель великой цивилизации (страница 21)

– Да хранят тебя великие боги, отец, – Парэ опустилась перед ним на колени, поцеловала его руку и неожиданно для самой себя заплакала.

Баира знаком показал ей, чтобы она села возле него, и спросил:

– Как тебе здесь живется? Ты нашла свое счастье?

Парэ улыбнулась сквозь слезы:

– Прости меня, я не знаю, почему плачу… Да, я очень счастлива, и мне очень хорошо здесь.

– А где твой муж? – Баира огляделся по сторонам. – Он ведь муж тебе теперь.

– Кане ушел на охоту, – сказала Парэ. – Да, он мой муж, хотя у нас и не было свадьбы. Я люблю его, а он любит меня. У нас настоящая любовь, отец. Она никакая не демоническая, она – от богов. Ты, наверно, и сам убедился в этом.

– Я убедился в том, что от судьбы нельзя уйти, а от любви – спрятаться. Я знал это и раньше, но мне хотелось спасти тебя от ярости людей, а наш остров – от буйства демонов, – произнес Баира все так же, безо всякого выражения. – Но я всего лишь немощный старик, – что я могу?

– О, не говори так, отец! – воскликнула Парэ, вновь целуя его руку. – Ты верховный жрец, ты ведаешь тайны богов! Боги любят тебя, они дали тебе силу и святость.

Сотворение мира, мифологическое изображение

Баира посмотрел на нее, а после нерешительно погладил по щеке.

– И в тебе есть божественная сила, Парэ. Твоя мать – женский Дух Озера, младшая дочь Отца-Неба и Матери-Земли. Или мне это пригрезилось?.. Но ты и моя дочь, и я сильно тебя люблю. Я только сейчас понял, как сильно. Пока ты была рядом, пока ты была вне опасности, я не понимал, что так люблю тебя. Сейчас понимаю.

– И я люблю тебя отец, – Парэ в третий раз поцеловала его руку. – Но скажи мне, отчего ты так печален? Разве ты не рад моему счастью?

– Ах, Парэ, Парэ! – тяжело вздохнул Баира. – Ты молода, и еще не знаешь, что за счастье надо платить. Всегда надо платить. И чем больше счастье, тем больше плата за него; твое счастье велико, – и плата за твое счастье будет великой.

– О чем ты говоришь, отец? – рассмеялась Парэ. – Кому я должна платить? Пожалуй, лишь богам, даровавшим мне любовь!

– Богам… – Баира покачал головой. – Боги-то как раз не потребовали бы платы. Они добры к людям и, как ты правильно сказала, даруют им свои милости, – даруют, а не продают. Если бы боги продавали свою милость, ее можно было бы купить, но во что тогда превратился бы наш мир? Одни люди купили бы себе много всего у богов, другие – мало; да и что это за милости, которые можно купить? Нет, боги именно даруют нам то, что хотят подарить. Купить у них ничего нельзя, – мы можем только благодарить их за милость и, в свою очередь, приносить им дары, которые они могут принять, а могут и не принять. Боги добры к нам. Добры… Да, добры…

Баира впал в глубокую задумчивость. Парэ, привычная к подобному поведению отца, ждала, когда он продолжит свой рассказ. Ждать пришлось долго, – до тех пор пока какая-то птица на дереве не запела над их головами, и тогда Баира очнулся от раздумий.

– Однако люди сами должны выбирать между добром и злом: в этом они подобны богам, – какая честь! Но стоит людям выбрать зло, как демоны входят в наш мир, вырвавшись с восторгом из адской бездны… На острове будет война, – продолжал Баира без малейшей паузы. – Вождь Аравак и его сын Тлалок собрали воинов, а противники Аравака готовы дать отпор.

Парэ переменилась в лице:

– Великие боги! У нас никогда не было войны! Чего же хотят эти люди?

– Одни хотят покарать Кане и тебя, другие – выступили в вашу защиту. Одни обвиняют вас в святотатстве, другие говорят, что такова воля богов: Кане, победитель на Празднике Птиц, Сын Большой Птицы, имеет право взять в жены деву, посвятившую себя богам.

Однако первые возражают, что, нарушив святость девы, Кане перестал быть божественным любимцем, и заслуживает суровой кары… Согласия между первыми и вторыми быть уже не может, – они готовы драться.

Парэ была так поражена, что не могла вымолвить ни слова.

– А я-то думала… – пробормотала она, наконец. – Я-то надеялась… я хотела… Но если люди хотят воевать из-за нас, мы вернемся в Священный поселок и отдадим себя на суд вождю, – сказала она через мгновение, и ее голос отвердел. – Пусть нас накажут, пусть даже убьют, но войны не будет!

– Как ты наивна, – с горечью произнес Баира. – Ты полагаешь, что всем этим людям есть до вас дело? Если бы вы были нужны им, вас бы давно нашли. Но тебя и Кане никто и не ищет; когда речь заходит о вас, люди говорят: «они бежали» или «они спрятались» – и всё! Вы существуете, но одновременно вас нет – вот и прекрасно! Если вы придете в Священный поселок, суда не будет, потому что ни Араваку, ни его врагам этого не надо. Суд устранит повод для войны: вы понесете заслуженную кару, – а может быть, вас оправдают, – но повод для войны в любом случае исчезнет. Зачем воевать, если суд, согласно обычаям и опираясь на мнение большинства народа, вынесет свой справедливый приговор?.. Поэтому Кане и тебя не станут судить, вас спрячут где-нибудь и приставят надежную охрану, – а скорее всего, просто тайно убьют; по острову же пустят слухи, что вы снова бежали, испугавшись в последний момент суда.

Нет, Парэ, война начнется не из-за вас. Долго, долго на нашем острове царили мир и спокойствие, потому что мы не пускали демонов в свой мир и боролись с ними, как только они появлялись у нас. А ныне люди с нетерпением ждут прихода демонов. Что стало причиной тому: жажда власти и богатства, – и вызываемые ими злоба и зависть; неуемная гордыня – и обидчивость, ее вечный спутник; злопамятность – и идущая вслед за ней мстительность; или темные страсти, таящиеся в недостижимых глубинах человеческой души? Я не знаю, я не знаю… Любая из этих причин, или все они вместе вызвали демонов. Я бессилен в борьбе с ними, – я стар, я слаб, я немощен… Люди сделали свой выбор, – теперь свершится то, что должно свершиться. Добро показалось нам пресным, вкусим же остроту зла!

– Что же делать нам, что делать мне и Кане? – спросила Парэ в тоске и печали.

– Вы оставили мир, и вам не надо возвращаться в него. Ты говорила, что ваша любовь – от богов. Да, это так. Я ошибался, считая, что вами овладело плотское влечение или вы поддались соблазну призрачной страсти. Страсть принижает и рано или поздно разъединяет людей; любовь, настоящая любовь, соединяет и возвышает их, ибо она – божественное чувство. Но все, что божественно, несовместимо со злом. В мир сейчас пришло зло, а значит, в нем нет места божественной любви. Любовь гибнет в мире зла, – или уходит из него… Вы создали свой мир, и он прекрасен, – так живете же в нем. Не возвращайтесь в наш мир.

– Разве о нас забудут навсегда? Сколько мы так проживем? – прошептала Парэ, низко склонив голову.

– Сколько вам отпущено великими богами; благодарите их за каждый миг жизни и не просите большего, – Баира с кряхтением поднялся с камня. – Я пойду. Я сказал в Священном поселке, что ухожу молиться Богине Огня, к озеру на вершине Большой горы; не хочу, чтобы меня хватились и стали задавать ненужные вопросы… Прощай, Парэ.

– Я провожу тебя до выхода из ущелья, – сказала она, подавая ему посох, и, не сдержавшись, опять заплакала. – Увидимся ли мы еще?

– На все воля богов…

В то время, когда Парэ разговаривала со своим отцом, Кане, охваченный охотничьим азартом, гнался за птицей Моа. Он обнаружил ее следы в густом лесу, недалеко от ущелья, и шел по ним. Найти птицу Моа было редкостной удачей для охотника, потому что на острове почти не осталось этих птиц. Их убивали не только из-за вкусного мяса, но и из-за яркого, красивого оперения. Перья птицы Моа были лучшим, дорогим украшением: головные уборы, изготовленные из них, носили исключительно жрецы и вожди.

Бескрылая птица Моа была вдвое выше человеческого роста, отличалась большой силой и быстро бегала, но имела недостатки, делающие ее легкой добычей охотников: Моа была слишком любопытной, самонадеянной и забывчивой, – а кроме того, она была большой сладкоежкой. Последнее выражалось в том, что, хотя в лесной чаще было множество сочных листьев и побегов, которыми питалась Моа, она не могла обойтись без сладких фруктов, растущих на деревьях по опушке леса. Будучи птицей далеко не глупой, Моа понимала, конечно, что при ее огромном росте появляться на лесной опушке чрезвычайно опасно, однако бороться с искушением у нее не хватало сил, – к тому же, она была уверена, что сумеет убежать, если почует неладное. Начав же поглощать сладости, она уже забывала обо всем на свете, и становилась, таким образом, беззащитной и уязвимой.

Много птиц Моа погибло из-за страсти к лакомствам, но еще больше этих птиц погибло из-за неумеренного любопытства. Беда, если Моа замечала что-то новое и необычное в лесу, – любопытство начинало жечь ее изнутри, как яд съеденного по ошибке гигантского муравья. Напрасно Моа пыталась победить это болезненное жгучее любопытство, – напрасно старалась отвлечь себя чем-нибудь, напрасно уходила подальше, чтобы избежать искушения, – ее будто притягивало к необычному предмету. Вначале она наблюдала за ним издали, то вытягивая свою длинную шею, дабы рассмотреть его сверху, то наклоняясь до земли, чтобы взглянуть на него снизу. Затем она медленно приближалась к нему, держась несколько боком и делая вид, что она занята совсем другим. В конце концов, Моа не выдерживала и стремглав пускалась к тому, что так мучило ее, – и не важно чем оно было: куском древесной коры, болтающимся на ветру, огромной бабочкой, отдыхающей на нагретом солнцем камне и лениво помахивающей крыльями, или муляжом диковинной птицы, привязанном к ветке хитрым охотником…