Джеймс Паттерсон – Президент пропал (страница 20)

– Да, приходила. Большего сказать не могу.

– И куда ты сейчас? Что собираешься делать? Почему без охраны? Одет как-то странно…

– Ну, ну… – Кладу ей руки на плечи. – Все хорошо, Лил. У меня встреча.

– С Ниной и ее партнером?

Вряд ли девушка в лонгсливе с надписью «Принстон» назвала моей дочери свое настоящее имя. Впрочем, чем меньше Лилли знает, тем лучше.

– Да.

– Мы с ней поговорили, и больше я ее не видела, – признается Лилли. – Ни разу. Она вышла из программы, совсем.

– Вряд ли она вообще участвовала в сорбоннской программе, – говорю я. – Полагаю, она в Париж только ради тебя и моталась. Чтобы сообщение передать.

– Почему именно мне?

На этот вопрос я не отвечу. Не стану раскрывать деталей больше, чем нужно. Однако Лилли – вся в мать, столь же умна и соображает быстро.

– Она знала, что я передам сообщение сразу тебе. Без посредников. Лично.

Да, именно так.

– Ну и что она имела в виду? – допытывается Лилли. – Что значит «Темные века»?

– Лил… – Я молча притягиваю дочь к себе.

– Ты не скажешь. Нельзя. – Лилли прощает меня. – Это, наверное, важно. Настолько, что ты велел возвращаться домой, а теперь сам… делаешь то, что задумал. – Она оглядывается. – Где Алекс? Где защита? Два брата-акробата, которых ты ко мне приставил, не в счет.

Окончив колледж, Лилли воспользовалась своим законным правом и отказалась от охраны. Но едва получив от нее весточку в прошлый понедельник, я сразу направил к ней агентов Секретной службы. Домой она вернулась только через несколько дней – сдав последний экзамен, однако меня заверили, что в Париже ей ничего не грозило.

– Охрана неподалеку, – отвечаю. Лилли незачем знать, что я разгуливаю по городу беззащитным, ей и без того волнений хватает. Года не прошло, как она потеряла мать, толком не успела оправиться. Не хватало еще страха потерять и второго родителя. Лилли уже не ребенок, взрослая не по годам, но, господи боже, ей всего двадцать три, и она совсем не готова к тому, что может обрушить на нее жизнь.

Сердце сжимается от боли при мысли о том, что все это может означать для Лилли, однако выбора нет. Я принес клятву защищать страну, и больше ее исполнить некому.

– Послушай, – беру дочку за руку. – Ближайшие несколько дней тебе надо пересидеть в Белом доме. Твоя комната ждет, все готово. Если нужны будут вещи из квартиры, агенты принесут.

– Я… я не понимаю. – Она заглядывает мне в глаза, ее губы дрожат. – Папочка, тебе что-то угрожает?

Я еле сдерживаю чувства. Лилли еще в переходном возрасте перестала называть меня папочкой. Правда, раз или два это слово слетало с ее губ, когда умирала Рейчел. Лилли бережет его на черный день, когда особенно напугана и уязвима. Я выдержал издевательства сержантов-садистов, злобных иракских дознавателей, козни законодателей-интриганов и хитроумные вопросы вашингтонских журналистов, но лишь родная дочь способна потянуть за скрытые ниточки моей души.

Прислоняюсь головой к ее голове.

– Мне-то? Да ну, брось. Обычные предосторожности. Стандартные меры.

Лилли крепко обнимает меня за шею, и я прижимаю ее к себе. Слышу ее всхлипы, чувствую дрожь.

– Я очень тобой горжусь, Лилли, – шепчу ей, а в горле стоит ком. – Я говорил тебе?

– Ты постоянно мне это говоришь, – шепчет она в ответ.

Глажу по голове свою умную, сильную и независимую дочь. Лил теперь женщина, которой от матери достались красота, ум и воля, но для меня она навсегда останется ребенком, улыбавшимся во весь рот при виде меня и спокойно засыпавшим даже после кошмаров, если за руку держал папочка.

– А теперь уходи с агентами, – шепотом велю я. – Хорошо?

Лилли отстраняется и, утерев слезы, вздыхает.

А потом вдруг снова кидается на меня.

Я, зажмурившись, прижимаю к себе ее дрожащее тело. Взрослая дочь внезапно становится на пятнадцать лет младше – маленькой школьницей. Ей нужен отец, за которым как за каменной стеной, который не подведет.

Хотелось бы не отпускать ее, утереть слезы и избавить от всех страхов. Однако я уже давно сказал себе: нельзя всюду ходить за дочкой и следить, чтобы мир ее не обидел.

Кладу ладони на щеки Лилли, а она смотрит на меня с надеждой опухшими заплаканными глазами.

– Я люблю тебя больше всего на свете, – говорю я ей. – Обещаю, что вернусь.

Глава 21

Когда Лилли уходит с агентами Секретной службы, я иду в бар и прошу там стакан воды. Потом достаю из кармана таблетки, стероиды – чтобы повысить уровень тромбоцитов. Терпеть не могу это средство, из-за него толком не соображаешь. Тем не менее выбора нет: либо действовать с мутной головой, либо совсем выбыть из строя. Причем второй вариант не годится.

Возвращаюсь к машине. Небо темное, как мои икры и бедра от синяков. Воздух насыщен влагой.

Достав телефон, на ходу звоню доктору Лейн. Номер она не узнао́ет, но непременно ответит.

– Доктор Лейн, это Джон Данкан.

– Господин президент? Я всю вторую половину дня вам дозвониться не могу!

– Знаю, я тут занят.

– Уровень тромбоцитов продолжает падать. Уже ниже шестнадцати тысяч.

– Ладно, удвою дозу стероидов, как обещал.

– Этого мало. Вас надо срочно лечить.

Я совсем не заметил, как вышел на перекресток, и чуть не угодил под колеса машины. Водитель внедорожника жмет на клаксон.

– До десяти тысяч еще не дошло, – говорю доктору.

– Организм у всех разный. У вас прямо сейчас может открыться внутреннее кровотечение.

– Это вряд ли, – говорю. – МРТ вчера дала отрицательный результат.

– То вчера, а сегодня?

На парковке, где я оставил машину, отдаю работнику талон и плату наличными. Он возвращает мне ключи.

– Господин президент, вас окружают талантливые и способные люди. Уверена, пару часов, пока мы вас лечим, они как-нибудь продержатся. Разве президенты не передают полномочия?

Передают. В большинстве случаев. А мой случай особенный. И врачу я о нем рассказать не вправе.

– Прекрасно понимаю вас, Дебора. Простите, мне надо идти. Держите телефон под рукой.

Завожу машину и выезжаю на дорогу. Движение плотное. По пути думаю о девушке Нине и моей дочери.

Думаю о «Темных веках».

Думаю о предстоящей встрече, о том, чем могу пригрозить и что обещать.

Человек с белой табличкой «Парковка» жестом показывает, куда проехать. Расплатившись, следую указаниям другого работника – тот показывает, где свободное место. Ключи оставляю при себе и, отойдя на два квартала, останавливаюсь у невысокого многоквартирного дома; над входом – вывеска с названием «Кэмден Саут Капитол». Через дорогу ревет толпа.

Улицу с плотным движением перейти оказывается не так просто. Мимо проходит мужчина.

– Кому нужно два? – бормочет он. – Кому два?

Из конверта, который мне оставила Нина, достаю билет на сегодняшнюю игру: «Нэйшнлз» против «Метс».

У входа с левой стороны стадиона «Нэйшнлз парк» зрители под присмотром охранников проходят через рамку металлодетектора; тех, на кого срабатывает сигнал, досматривают с ручными сканерами и просят открыть сумки. Жду своей очереди недолго – игра-то уже началась.

Мое место в секции 104, на галерке. Я привык к самым лучшим местам: VIP-ложа, за «домом» или прямо за скамейкой запасных на линии третьей базы. Впрочем, тут, на трибунах с левой стороны поля, мне нравится больше. Вид естественней.

Оглядываюсь, хотя и понимаю, что зря. Все случится в свое время. Надо просто сидеть и ждать.

В любой другой день я чувствовал бы себя как мальчишка в конфетной лавке. Взял бы «Бада» и хот-дог. Сами пейте свое крафтовое, а на бейсбольном матче нет лучше пива, чем ледяной «Бад», и нет лучше еды, чем хот-дог с горчичкой; с ним даже ребрышки в уксусном соусе, которые готовила мама, не сравнятся. Я наслаждался бы каждым моментом, вспоминая деньки, когда подавал фастболы в университете и мечтал о профессиональной карьере, когда «Ройялс» выбрали меня в четвертом раунде драфта; год в лиге класса АА с «Мемфис Чикс»; как потел в автобусах, прикладывал лед к локтю на ночь в дешевых мотелях, выступал перед трибунами на сотни зрителей, как питался одними биг-маками и жевал табак.

Сегодня пива мне не видать. Пока я жду партнера девушки по имени Нина, в животе все бурлит.