Джеймс Паттерсон – Алекс Кросс. Территория смерти (страница 34)

Это зрелище сильно повлияло на меня. Когда я в очередной раз передергивал затвор, внутренний голос произнес: «Ты убил человека в Африке. Теперь все пойдет по-другому».

В следующее мгновение я услышал у себя за спиной пронзительный крик, и у меня словно железной рукой сдавило желудок. В одну из бегущих женщин угодила пуля. Возможно, шальная. Но могло статься, что в женщин стреляли намеренно.

Бросив взгляд через плечо, я убедился, что Аданна не пострадала. Пригибаясь к земле, она бросилась к кричащей женщине, чтобы оказать ей помощь. Как выяснилось, сборщицу хвороста ранило в руку. Всего-навсего, если подобное выражение в данном случае уместно.

Вновь повернув голову в сторону джанджавидов, я увидел, что двое из них придержали лошадей и соскочили на землю. Но не для того, чтобы помочь своим раненым товарищам: они хотели занять более удобные позиции для стрельбы.

Остальные гнали лошадей в нашу сторону. Теперь они находились на расстоянии не более шестидесяти ярдов от нашей засады.

У нас с Эммануэлем оказались сходные боевые инстинкты, ибо мы не сговариваясь начали выпускать пулю за пулей во всадников, скакавших впереди прочих, а потом открыли огонь по спешившимся. Короче говоря, в течение последующих тридцати-сорока секунд мы сбросили с лошадей еще трех или четырех бандитов.

Потом Эммануэль вскрикнул, выронил винтовку и закрутился на земле от боли.

А уцелевшие джанджавиды навалились на меня.

Глава восемьдесят шестая

Когда джанджавиды почти достигли моей позиции, все вокруг заволокло пылью, и это, пожалуй, было не так уж плохо. Во всяком случае, они стреляли почти вслепую, хотя и я мало что видел. Кроме того, на небольшом расстоянии звуки винтовочных выстрелов казались оглушительными, и у меня стало звенеть в ушах.

Неожиданно один из всадников вынырнул из завесы пыли и оказался буквально в шаге от меня. Я схватил его за ногу, стремясь сбросить с лошади, но совершенно упустил из виду, что и сам при подобном маневре не устою на ногах. Так что лошадь протащила меня за собой секунду или две, и лишь после этого всадник вылетел из седла и тяжело рухнул на землю.

Я схватил его винтовку и выпустил пулю в следующего бандита, оказавшегося в поле зрения. Потом сквозь облако пыли пробился третий, которому я выстрелил в живот. Джанджавиды неслись вперед, мало думая о собственной безопасности, поскольку прежде имели дело лишь со сборщиками хвороста, не способными дать им отпор. И тут я понял еще одно. Эти парни вовсе не так опасны в бою, как я думал сначала. Что бы ни говорил о них Эммануэль, стрельба с седла, требующая особого навыка и выучки, удавалась им не самым лучшим образом.

Когда пыль немного рассеялась, я заметил, что три бандита, которым подготовленная нами встреча показалась чрезмерно горячей, поворотили коней и поскакали в противоположном от меня направлении. Это возродило у меня надежду на то, что мне удастся выбраться из этой переделки живым. Хотя надежда была слабая. Тем не менее я снова воспрянул духом.

Подбежав к сбитому мной с лошади бандиту, я с размаху ударил его носком ботинка в ямку под кадыком, стремясь вызвать дыхательный спазм, обездвижить и внушить мысль о бесполезности дальнейшего сопротивления.

— Лежать и не двигаться! — заорал я. Английский ему не понадобился, он понял, чего я от него требую. Мгновенно оценив ситуацию, он замер на том самом месте, где свалился с лошади.

— Алекс! — раздался женский голос у меня за спиной.

Я обернулся и увидел Аданну.

Она и еще одна сильная молодая женщина швыряли куски сухого дерева в коня бандита, пробившегося в наше расположение, чтобы испугать животное, заставить его пятиться или делать резкие движения и тем самым мешать хозяину как следует прицелиться. Несколько женщин из лагерной команды лежали на земле без движения, обхватив головы руками. Когда началась стрельба, они так перепугались, что не смогли сделать и шага, и лишь ждали неминуемого конца.

Аданна очень удачно попала увесистым куском дерева в лошадь, та заржала и встала на дыбы, в результате чего всадник, не ожидавший такого маневра от своего скакуна, потерял поводья и вывалился из седла.

— Алекс, займитесь им! — крикнул мне Эммануэль.

Я посмотрел на задетого пулей солдата и увидел, что он уже почти пришел в себя, приподнялся на локте и даже держит на мушке упавшего бандита.

Я кинулся к джанджавиду.

Бандит начал подниматься на ноги, но я оказался быстрей и, подбежав к нему, нанес сильный удар прикладом по носу, сломав его.

— Аданна, возьмите его винтовку! Вы в порядке?

— Еще минута, и буду в порядке, — ответила молодая женщина.

— Обезоружьте и отпустите их, Алекс, — вдруг попросил меня Эммануэль звенящим от напряжения голосом. — Обезоружьте и отпустите!

— О чем это вы, солдатик? Как это — «отпустите»? Мы должны связать их и доставить в лагерь.

Но в тот момент, когда я говорил это, пришло осознание истинного положения вещей.

«Игра все та же, только правила другие».

— Нет никакого смысла арестовывать джанджавидов, — сказала Аданна. — Они связаны с правительством, и их пленение и арест лишь увеличат бедствия обитателей лагеря. И представители ООН ничем не помогут. В подобной ситуации никто не поможет.

Я повесил на плечо винтовку бандита, жестом предложив ему поймать свою лошадь и убираться отсюда подобру-поздорову. И тогда произошла одна очень странная вещь. Он рассмеялся мне прямо в лицо. И продолжал смеяться во все горло, уезжая от нас.

Глава восемьдесят седьмая

Итак, миссия ООН не в силах помочь беженцам. И другие — тоже. Вот как думали обитатели Калмы, принимая это за непреложную истину. И я, признаться, тоже стал думать так.

Зато обитатели лагеря были безмерно благодарны за все, что для них делали. Более того, за одно лишь намерение принести им благо.

В тот вечер несколько женщин отдали часть принесенного ими драгоценного хвороста, чтобы сварить для нас троих обед — в знак признательности за оказанную им помощь. Я не хотел есть их пищу, поскольку нельзя же объедать голодающих, но Эммануэль сказал, что при сложившихся обстоятельствах только так и можно отблагодарить беженок за их скромные дары и оказанное нам внимание.

Когда обед был готов, мы все сели у костра и поели из общего котла сдобренное специями вареное просо с овощами. Ели руками, поскольку о столовых приборах здесь никто не слышал. Для меня такой коллективный прием пищи походил на ритуал, имевший чуть ли не религиозный характер.

Собравшиеся вокруг нас беженцы представлялись мне хорошими добрыми людьми, попавшими в ужасную ситуацию не по своей вине.

При всем том их разговоры временами шокировали меня, поскольку их главной темой было насилие. Так, одна женщина с чувством, напоминавшим гордость, сообщила, что сама наблюдала за тем, как бандиты убивали ее односельчанина, подозревавшегося в доносительстве. По словам женщины, сначала они искололи подозреваемого ножами, а потом повесили ему на шею шину, наполненную бензином, и подожгли. Вот так: ни расследования, ни анализов на ДНК, ни суда, а сразу приговор и смертная казнь. И некоторые из сидевших у костра людей, похоже, одобряли подобный подход.

Аданну и меня принимали как почетных гостей, поэтому к нашему костру скоро потянулись другие беженцы, слышавшие о дневной схватке с джанджавидами. Было много улыбок, похлопываний по плечу и рукопожатий.

Когда наш переводчик Эммануэль удалялся от костра, мне приходилось самому догадываться о смысле обращенных к нам фраз, обращая внимание прежде всего на язык тела. С другой стороны, я уже стал понимать, кто здесь говорит по-арабски, а кто на наречии динка, и даже различать отдельные слова. Неожиданно я пришел к выводу, что у большинства присутствующих в середине фразы почти неизменно фигурирует слово «али». Аданна тоже выделила это слово из потока речи.

Через некоторое время она наклонилась ко мне и прошептала:

— По-моему, они считают, что вы похожи на Мохаммеда Али.

— Что, прямо так и говорят?

— Но это правда, Алекс. Вы действительно похожи на него в тот период жизни, когда он был чемпионом мира. Между прочим, в Африке его до сих пор вспоминают и очень любят. — Она указала на кучку молодых женщин, сидевших напротив и гипнотизировавших меня взглядом. — Но и у вас, кажется, здесь уже появились поклонницы.

— А вы что — ревнуете? — спросил я, глупо ухмыляясь и чувствуя себя удивительно счастливым, легким и беззаботным, чего со мной давно уже не было.

Крохотная девочка пробралась к нам и свернулась калачиком на коленях у Аданны.

— Этого слова в моем словаре нет, — ответила молодая женщина и, улыбнувшись, добавила: — Но сегодня вечером я чувствую нечто в этом роде.

Я понимал, что Аданна мне очень нравится. Она была не только исключительно красива, но также мужественна, находчива и предприимчива. Отец Бомбата не лукавил, говоря, что она «хорошая девочка». Я не мог забыть, как она, пренебрегая риском, присоединилась к нашей экспедиции, чтобы помочь беженцам. А может, и потому, что ощущала ответственность за меня. Так по крайней мере она говорила.

В тот вечер мы сидели у костра допоздна, поскольку толпа все прибывала. Многие беженцы приводили с собой детей, и они глазели на нас, словно на выходцев с другой планеты. Эту часть аудитории я не мог обделить вниманием, как, впрочем, и Аданна. Она легко находила общий язык с детьми и общалась с ними с нескрываемым удовольствием.