Джеймс Нельсон – Викинги. Ирландская сага (страница 23)
— Мой муж, — начала она, поперхнулась и предприняла новую попытку. — Мой муж… попытался убить меня….
— Ах ты, бедняжка, — пожалел ее отец Финниан. В его голосе прозвучала забота, но не удивление.
— Да… он… избил меня. Не очень сильно. Конлайд… Я убила его. Он стал душить меня, и я сорвала у него с пояса кинжал…
Почувствовав, что Финниан отнял правую руку от ее спины, она поняла, что он совершает крестное знамение.
— Ты уверена в этом, девочка моя? Ты уверена в том, что он мертв?
— Да. — Она еще дальше отодвинулась от него, чтобы взглянуть ему в глаза, и его руки уже не обнимали ее. Когда же Бригит заговорила, в голосе ее было больше решимости, чем страха. — Я должна покинуть Тару. Немедленно.
Она увидела, как Финниан покачал головой.
— Почему? Ведь если Конлайд пытался убить тебя, тебя не станут судить строго за то, что ты сделала.
— За это меня сожгут на костре. Морриган, Фланн. Вы же знаете, что им нужен лишь повод, чтобы избавиться от меня.
Финниан промолчал. Бригит была уверена: он прекрасно понимает, что она права. Она ждала от него очевидных вопросов. Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? Ты ждешь от меня помощи? Но вопросы эти не прозвучали, потому что Финниан уже знал ответы на них. Вместо этого он спросил:
— Но как же мы сумеем незамеченными выбраться из Тары? На всех воротах и всех входах и выходах стоят стражники.
А потом в ночи прозвучал чей-то сдавленный и неразборчивый крик. Они оба умолкли и расслышали новый вопль, на этот раз куда более отчетливый:
— Пожар! Пожар!
Они стояли в келье отца Финниана и прислушивались. А ночь снаружи словно бы взорвалась. Повсюду звучали крики, раздавался топот бегущих ног, а вскоре вразнобой зазвонили и церковные колокола, поднимая на ноги всю округу.
— Мы уйдем сейчас, — сказала Бригит и повысила голос. — Сию же минуту. И никто нас не увидит.
Глава четырнадцатая
Ирландия изобилует молоком и медом,
Там нет недостатка в вине, рыбе и птицах,
А еще она славится своими оленями и овцами…
«Дуб-Линн… Боги играют со мной…» Торгрим Ночной Волк стоял на носу «Черного Ворона», испытывая редкий для него приступ жалости к себе. Он вполне сознавал, что потчует себя нечастым и изысканным кушаньем, восхитительно вкусным в малых количествах, но опасным тем, что к нему можно пристраститься. А если такое случится, то всему придет конец.
Однако сейчас, когда над водой клубился легкий туман, учитывая, сколько им пришлось пережить за последние несколько недель с минимальной выгодой, Торгрим решил, что может побаловать себя редким лакомством, пока проклятый Дуб-Линн вырастал передними по мере того, как гребцы гнали корабль вверх по реке Лиффи.
«Все это было только ради того, чтобы вернуться в Вик, а вместо этого я опять возвращаюсь в Дуб-Линн…»
Не то чтобы это стало для него сюрпризом. Он с самого начала знал, что им придется вернуться в порт. Это пообещал ему Арнбьерн после того, как Торгрим согласился отправиться вместе с ним в плавание. Они должны были присоединиться к набегу, организованному Хескульдом Железноголовым, вернуться в Дуб-Линн, продать здесь свою долю добычи и только потом отплыть обратно в Норвегию. Но в том расположении духа, в котором Торгрим пребывал сейчас, ему было не до рассудительности и благоразумия.
Форт Дуб-Линн раскинулся на обоих берегах реки и даже Вскарабкался на невысокие холмы, протянувшиеся вдоль нее. Повсюду были разбросаны десятки жилых домов и хозяйственных построек. Приземистые квадратные сооружения, некоторые — из дерева, как принято строить у норвежцев, некоторые — глинобитные, с аккуратными соломенными крышами, С клочками земли, огражденными частоколом, разрезавшим коричневую утоптанную землю на более-менее равные наделы. Из-под крыши каждого домика тянулась вверх тоненькая струйка дыма, растворяясь в клочковатых облаках, повисших над городом. Даже с такого расстояния Торгрим улавливал его запах. Небо было серым, река была серой, и весь город тоже выглядел серым и подавленным, словно яркие цвета в этой стране были такой же редкостью, как и солнечный свет.
С десяток судов покоились на илистом берегу или были пришвартованы к немногочисленным пристаням, выступающим в реку. Здесь были и стремительные приземистые драккары для набегов, и широкие осанистые кнорры, перевозившие тонны грузов, которые во все больших количествах прибывали в ирландский порт или уходили из него. Дуб-Линн напоминал Торгриму датский торговый центр Хедебю[22], и, судя по тому, с какой быстротой он рос и расширялся, в самом скором времени он составит ему прямую конкуренцию. За домами, мастерскими и лавками, сдерживая их, словно слишком туго затянутый пояс, высилась широкая земляная насыпь с частоколом, отделяющая норманнский город от всей страны. Подобное бесцеремонное вторжение приводило Ирландию в бешенство, но в своем нынешнем состоянии перманентного хаоса она была не в силах остановить его.
Над водой то и дело раздавался стук молотков, звуки падения чего-то тяжелого и крики людей, занятых какой-то невидимой работой. Ведь население Дуб-Линна состояло не только из воинов, отправлявшихся в набеги. Здесь жили теперь и кузнецы, и плотники, и корабелы, и ювелиры, и купцы, и Тор- гриму даже показалось, что за время его недолгого отсутствия число их увеличилось. У них появились свои дома и жены, ирландки или северянки. Они приехали сюда, чтобы остаться.
«Только не я… Только не я…»
Набег на Клойн не увенчался особым успехом, но и назвать его полным провалом тоже было нельзя. Как только Хескульд Железноголовый вместе с основными силами викингов ворвался внутрь через ворота, которые открыл ему Торгрим со своим отрядом, все попытки сопротивления тут же растаяли, как утренний туман. Защитники города, те, что попроворнее, бежали к башне, вскарабкались наверх по лестницам и втащили их за собой. Прочим оставалось только поднять руки и сдаться, моля о пощаде, которая и была им дарована, поскольку все они были молодыми людьми, способными держать оружие, при этом не слишком скорыми на ногу, что делало их выгодным товаром на невольничьем рынке.
Пока основная часть населения отсиживалась в башне, викинги дочиста и не спеша разграбили городок. Они нашли склады провианта, домашний скот, несколько драгоценных безделушек и еще какое-то количество несчастных ирландцев, которым предстояло отправиться на невольничьи рынки. Собственно говоря, больше там и искать-то было нечего. Даже в монастыре и церкви они обнаружили всего несколько изделий из серебра, не блещущих ни качеством, ни количеством.
— Я согласен с тобой, Торгрим, — сказал Хескульд, пока они смотрели, как их люди переворачивают церковь вверх дном. — Здешние жители заранее знали о том, что мы придем. И успели спрятать все ценное.
Хескульд уже пытался разговорить кое-кого из пленников, а он мог быть очень убедительным, но в конце концов пришел к выводу, что тем действительно ничего не известно. Торгрим согласился с ним. По собственному опыту он знал, что крестьяне не готовы рисковать жизнью ради сохранения богатства своих господ, и порог их долготерпения очень низок.
Торгрим оторвал взгляд от угнетающей панорамы Дуб-Линна, к которому они быстро приближались, и оглянулся на корабли флотилии. «Громовержец», «Серпент» и прочие в хорошем темпе поднимались вверх по реке. Они уже развернули реи вдоль корпусов и готовились опустить их на палубу, сняв заодно и резные головы злобных тварей, украшавшие форштевни их кораблей, чтобы не отпугнуть духов земли, на помощь которых рассчитывали. «Если таковые и есть, сказал себе Торгрим, — то они наверняка завезены сюда из наших родных стран». В Ирландии же не было ничего и никого, кто приветствовал бы викингов с распростертыми объятиями.
Он медленно поворачивался, внимательно вглядываясь в корабли флотилии, полностью отдавая себе отчет в том, что такая инспекция — всего лишь предлог для того, чтобы уголком глаза взглянуть на Харальда и понять, как справляется юноша. Он находился на своем месте, за четвертым от кормы веслом по левому борту. Со спины он ничем не отличался от остальных, разве что ростом был пониже. Его можно было узнать лишь по гриве соломенно-желтых волос, небрежно перехваченных кожаной лентой.
— С ним все в порядке, не волнуйся, — заметил Старри Бессмертный, не поднимая головы.
Он сидел прямо на досках бака, рядом со стоящим Торгримом, и точил кинжал, добиваясь немыслимой остроты. Он трудился над лезвием с оселком в руке, после чего проверял остроту на волосках, растущих на левой руке. Торгрим видел выбритые пятна, оставленные предыдущими испытаниями, но Старри лишь недовольно хмурился и вновь брался за точильный камень.
— Люди думают, что Харальд унаследовал твою удачливость, — продолжал Старри. — Он пришелся им по нраву. Удачливость Торгрима Ночного Волка, но без его нелепых выходок.
— Нелепые выходки, говоришь? Забавно слышать такие слова от тебя.
Старри ничего не ответил, лишь улыбнулся и продолжил возиться с кинжалом. И если Харальд обзавелся некоторым авторитетом в глазах людей Арнбьерна, то это произошло не только благодаря его собственным подвигам, но и тому, что Старри бесконечно превозносил их. Как бы Торгрим ни гордился сыном, он полагал, что не дело отцу им похваляться. В его представлении бахвалиться подвигами собственных детей было столь же дурно, как и кичиться собственными успехами, и потому подобная мысль вызывала у него отвращение. А вот Старри не испытывал на этот счет никаких предубеждений.