Джеймс Нельсон – Гнев викинга. Ярмарка мести (страница 7)

Почти все стражники уже вернулись и теперь сидели на тех же местах, что и до того, как их подняли улаживать беспорядки у реки. Окна закрыли, чтобы внутрь не проникал дождь, и единственным источником света было пламя в очаге, озарявшее круг диаметром в дюжину футов и подчеркивавшее тьму и тени в дальних углах большого зала. Порывы ветра и дождя грохотали снаружи, загоняли дым обратно в дымоходы, и тот клубился над головами сидящих.

Пока Торгрим переодевался, Харальд стоял в нескольких футах от него, ожидая возможности помочь.

— Отец, ты видел всадников? — спросил он, беря у Сегана мокрую одежду. — Их много?

— Около дюжины. И, если я не ошибаюсь, это Кевин… мик…

— Кевин мак Лугайд, — подсказал Харальд.

Торгриму с трудом давались странные ирландские имена, а вот Харальд справлялся с ними, как местный, насколько Торгрим в этом разбирался. Разбирался он, впрочем, плохо.

— Да, Кевин мак Лугайд, — повторил Торгрим, снова запутавшись в произношении. — Он и его охрана.

Торгрим не боялся ошибиться в присутствии Харальда. Тот был его сыном и после двух лет совместных путешествий и набегов знал о нем все: и его силу, и все его слабости. И все равно казалось, что Харальд порой смотрит на него, как на персонажа древних легенд о богах, обитателя Асгарда. Торгрим старался не испортить это впечатление, понимая, что редкие ошибки не пошатнут веры сына в него. Иначе уже давным-давно пошатнули бы.

Старри, который сидел на полу, прислонившись к стене и почти растворившись в тенях, поднял на них взгляд.

— Тот ирландец, говорите? — спросил Старри. — Тот, что приезжал раньше?

Старри даже не пытался произнести его имя.

— Да, думаю, что он, — сказал Торгрим. — На его флаге изображен ворон на зеленом поле. Мне показалось, что один из всадников держит такой же флаг, но они были слишком далеко, чтобы рассмотреть эмблему.

— Интересно, что ему теперь нужно, — сказал Старри.

— Не уверен в этом, — ответил Торгрим. — Как бы там ни было, готов поспорить, что будет не скучно.

— Ха! — сказал Старри. — Мы четыре месяца плющим тут зады, а затем все интересное происходит в один день.

«Все интересное…» — подумал Торгрим. Считают ли этот день интересным те трое, которых Старри избил до бесчувствия возле реки? По крайней мере Харальд сумел помешать Старри убить кого-то в припадке боевого безумия.

И все же Торгриму было любопытно, зачем к ним явился Кевин мак Лугайд. Возможно, он станет тем отвлекающим фактором, в котором так отчаянно нуждались мужчины в Вик-Ло.

Открылась дверь, и внутрь шагнул Сутар сын Торвальда, с некоторым усилием закрывая ее за собой. Вода стекала с его туники и капала с ножен.

— Господин, ирландцы у ворот. Это тот малый, который уже был здесь раньше. Кевин…

— Да, впусти их. Пригласи его и половину свиты сюда. Остальных отведи в дом Берси, пусть пьют его эль.

— Да, господин, — сказал Сутар.

Он открыл дверь, и порыв ветра ударил дождем с такой силой, что Торгрим ощутил его капли на лице, несмотря на то что стоял у очага. Сутар пригнулся и вышел наружу.

— Годи! — Торгрим обернулся к могучему воину, который стоял у камина, раскинув руки, словно пытаясь защитить пламя. — Скажи Берси, что опять явился тот ирландец. Попроси его присоединиться к разговору с ним. Найди Скиди сына Одда и скажи ему то же самое.

— Да, господин, — кивнул Годи.

Он схватил свой плащ и накинул его на плечи, дав Торгриму еще несколько мгновений, чтобы принять решение. По праву и справедливости следовало пригласить и Кьяртена. Он был одним из вождей Вик-Ло, и раньше его всегда звали на совет.

Но он только что затеял кровавый бой лишь для того, чтобы выманить Торгрима из дома и убить его.

Или нет? Торгрим пока еще не знал, из-за чего завязалась схватка, и чем больше он размышлял над своими подозрениями, тем безумнее они казались. Он не хотел разделять людей Вик-Ло еще больше, не хотел, чтобы Кевин мак Лугайд увидел здесь хотя бы намек на слабость.

— Годи, — сказал Торгрим, когда здоровяк уже стоял у двери, — и Кьяртена позови тоже.

— Да, господин, — сказал Годи и, к его чести, не стал оспаривать это решение.

«Пусть Кьяртен придет, — подумал Торгрим. — Насколько он мне верен, мы выясним довольно скоро».

Годи открыл дверь, и дождь снова ворвался в зал. Торгрим ощутил укол вины за то, что посылает человека, едва успевшего просохнуть, обратно под ливень.

«Становишься все старше и мягче, Ночной Волк…» — подумал он. В юности ему и в голову не пришло бы беспокоиться об удобстве своих людей. И он не знал, когда поступал правильно: раньше или сейчас.

Глава шестая

Галлы, аквитанцы, бургундцы и испанцы, алеманны и баварцы считают особой честью право называть себя слугами франков.

По правде говоря, Луи де Румуа отлично знал, как именно он вляпался в холодную грязь, как он оказался здесь — голый, дрожащий, посреди улочки монастырского городка на дальнем краю цивилизации. История была грустной, хотя и довольно обычной. Единственным утешением могло служить лишь то, что он не был виноват в случившемся. По крайней мере не полностью.

Луи родился в области Румуа, что во Франкии, в городе Руан, расположенном на берегах Сены в сорока милях от места, где эта широкая извилистая река впадает в море. В этом прекрасном краю пологих холмов и плодородных земель всегда царила отличная погода, там не дождило так, словно Господь опять пытался положить конец своему творению.

Богатый чернозем и умеренный климат стали залогом всеобщего процветания в Румуа, по крайней мере так всегда казалось Луи, который, по правде говоря, мало общался с теми, кто работал на земле. Он видел их лишь тогда, когда со своими воинами въезжал на утоптанный двор какой-нибудь жалкой хижины и требовал от перепуганного крестьянина, или его жены, или детей немедленно найти воду для их коней. Он знал, что еду или эль просить бесполезно. Если эти люди и обладали какими-то запасами, то вряд ли Луи де Румуа счел бы их достойными своего стола.

Если крестьянин и его домочадцы делали все, что велено, и делали быстро, Луи мог вознаградить их серебряной монетой и затем приказать своим людям снова сесть в седла. Они уезжали, оставив крестьян в покое, что было самой желанной наградой для них, хотя Луи этого никогда не понимал.

Отцом Луи был Хинкмар, граф Румуа, сын Эберхарда, графа Румуа. После смерти Людовика Благочестивого[9] Хинкмар встал на сторону Карла Лысого[10], четвертого сына покойного короля, в последовавшей войне за наследство, которую Карл развязал против двух своих братьев. Хинкмар держал сторону Карла в ходе самых жестоких битв, во время попыток покорить Аквитанию; он остался верен ему и продолжал сражаться, даже когда у Карла не осталось ничего, кроме потрепанной одежды, оружия и коней.

Согласно Верденскому договору, Карл Лысый получил право управлять Западной Франкией, которая принадлежала ему за пять лет до этого. Верность Хинкмара, выдержавшая худшие испытания, была вознаграждена. Хинкмару не пришлось жаловаться: приросли его земли, у него стало больше подданных, а также и титулов. Его власть и влияние при дворе Карла Лысого не знали границ.

И все это юный Луи де Румуа знал лишь поверхностно. Пока он рос, отец чаще всего отсутствовал: либо сражался, либо интриговал при дворе. Луи проводил свои дни, занимаясь тем, что его интересовало. Он мастерски овладел искусством верховой езды и соколиной охоты, борьбой, фехтованием, стрельбой из лука, научился плавать, но лучше всего ему удавалось сбегать от наставников.

Луи был слишком молод, чтобы участвовать в войне, но его тянуло к сражениям. Однако, в отличие от отца, он не имел ни малейшей склонности к политике, интригам и государственному управлению. Впрочем, Луи и не приходилось беспокоиться насчет этого, поскольку он не был старшим сыном.

Его брат, которого назвали Эберхардом в честь деда по отцу, должен был унаследовать титул графа. И управление Румуа станет тогда его заботой. Луи же оставалось наслаждаться богатствами края и преимуществами регнума, правящего класса, не утруждая себя правлением как таковым.

Как и других молодых людей его положения, Луи с детства учили обращаться с оружием, но, в отличие от большинства из них, у него обнаружился врожденный талант и любовь к военному делу. Когда Луи исполнилось пятнадцать, он стал умолять отца позволить ему защищать Румуа. Отец считал его слишком незрелым и легкомысленным для подобной ответственности и мнения своего совершенно не скрывал. Однако Луи настаивал, и так упорно, что отец уступил — но больше для того, чтобы сын наконец замолчал.

Впрочем, в данном случае Хинкмар беспокоился не только о мире в собственном доме. Карл Лысый заключил договор со своими братьями, но теперь на Румуа обрушилась новая угроза, пришедшая с той самой реки, которая питала весь округ, словно жила. То были северяне, по преимуществу даны. Жестокие налетчики с севера поднимались по реке на своих быстрых драккарах и опустошали деревни. Их появление вызывало ужас, но не удивление. Сокровища Франкии — церкви, полные серебра, богатые поместья возле реки — не могли не привлечь этих разбойников.

В Румуа хватало воинов, чтобы противостоять угрозе, но Хинкмару нужен был предводитель, которому он мог бы полностью доверять, тот, кто сохранит престиж его семьи и не воспользуется шансом заполучить власть. Луи был импульсивным и порой глуповатым, но доказал свою храбрость и умения, и Хинкмар не сомневался в его верности. Он поставил Луи главным над двумя сотнями всадников и велел ему защищать Румуа от северян, когда те снова здесь появятся.