Джеймс Макбрайд – Дьякон Кинг-Конг (страница 67)

Когда пожилая дама договорила, он чувствовал себя как после благословления, будто очистил душу от грехов на исповеди. Настал вечер, и она уже едва не засыпала на ходу. Он поднялся, чтобы поблагодарить ее и уйти, когда она спросила:

– Твоя мать еще жива?

– Да, – сказал он.

– Ты уж ее уважай, сынок. Сколько бы добра ни делал твой папа, стояла за ним она. Что она нынче поделывает?

– Работает в саду.

– Это хорошо. Пожалуй, не стоит ей рассказывать, что мы с тобой беседовали.

– А кто говорит, что я расскажу?

Сестра Пол недолго мерила его взглядом, потом сказала:

– Мне сто четыре года, сынок. Я все твои штучки наперед знаю. Ты захочешь меня проверить, надеешься, она вспомнит про сто долларов, которые предложил мне твой папа за то, что я увезла тот грузовик. Вспомнить-то она вспомнит, в те времена это были немалые деньги, да и ей, поди, пришлось туго – сидеть в такую рань в гостиной, пока правая ступня у ее супруга смотрит в одну сторону, а лодыжка – в другую, и у порога стоит грузовик, полный неприятностей, и ты еще храпишь наверху носопеткой, полной соплей, и с жизнью, полной головной боли, впереди: небось, растить тебя было не сахар. Жена все понимает, сынок. Если б она хотела, чтобы ты узнал, что случилось той ночью, думаю, она бы давно уже выложила. Зачем тревожить сердце старушки матери? Ежели с тобой случится беда через то, что я тебе рассказала, тогда мне и принимать ее страдания на душу. Я стара, сынок. Мне лгать незачем.

Элефанти подумал, потом сказал:

– Ладно. – Помолчал. – Спасибо… за все. Я могу что-то для вас сделать?

– Если ты молишься, то помолись, чтобы Господь прислал мне мой кусок сыра.

– Что-что?

– Видишь ли, твоему папочке был по вкусу мой харч…

– Харч?

– Поедовка. Любил он мою стряпню. Все бы отдал за мою жареную курочку. Как-то раз я его кормила, когда он возводил церковь. Он в ответ поделился кусочком своего сыра. Итальянского. Не знаю, как зовется. Но сыр был просто чудо! Так я ему и сказала! Когда мы отгрохали церковь, этот сыр он присылал нам много лет. Мистер Гвидо уж давно усоп, а сыр, я слышу, так и продолжает приходить. Как по волшебству. Небось, от Иисуса.

Тут пора было вступить Элефанти, и он прочистил горло – снова почувствовав себя большой шишкой.

– Я узнаю, кто присыла…

– Я тебя о чем сейчас просила, сынок?

– Может, моя ма…

– Сынок, что же тебе неймется запачкать свою мамку в этой гадости? Ты меня спросил, чего мне хочется, и я ответила. Ответила: просто помолись Иисусу, чтобы Он прислал мне кусок того сыра. Я просила старину Пиджака, но его в эти дни не увидишь. Тот сыр шлет Иисус, сынок. Никто иной. Он идет от Иисуса. Я прошу тебя попросить Иисуса прислать и мне немножко. Всего ломтик. Не лакомилась им уж сколько лет.

– Эм-м… хорошо. – Элефанти поднялся и двинулся к двери. Мелисса последовала за ним. – Что-нибудь еще? – спросил он.

– Ну, если не прочь, перед уходом дай на чай мистеру Мэлу.

– Кто такой мистер Мэл?

– Тот пожилой белый мужик у дверей, который присматривает, чтоб мы, старики, не убегли.

Элефанти взглянул на Мелиссу, и та кивнула дальше по коридору в сторону входа, где виднелся старый охранник, задремавший с «Дейли ньюс».

– Я двенадцать лет кажную неделю пересылаю в Пять Концов свой взнос, – сказал сестра Пол. – Четыре доллара и тринадцать центов от своей пенсии. Он кажную неделю носит их на почту. Заказывает перевод, кладет деньги в конверт и отправляет. Если только почта не платит ему пивом и спиртом, у меня перед ним долг за марки и конверты за двенадцать лет. Вдобавок стоимость пересылки этих самых четырех долларов и тринадцати центов. Мэл, прямо скажем, заливал виски за воротник столько, сколько я здесь пробыла, и продолжит, пока не уйдет через год-другой. Но – вот тебе крест – человек он хороший. Я бы хотела отплатить то, что должна, прежде чем отращу крылья. Как думаешь, можешь поделиться с ним малостью? Денег он не берет. Говорит, уже слишком старый.

– А что он любит кроме выпивки?

– Очень ему по вкусу шоколадные батончики «Марс».

– Тогда их ему хватит до конца жизни.

В стену они забрались той же ночью, в 4:20. Элефанти и Пиджак. Мелисса осталась в машине на обочине – с выключенным светом и гудящим двигателем. Незачем было просить ее рисковать. Она свою часть работы выполнила – разузнала все, что требуется. Услышав описание предмета, прочитав несколько газет из тех времен, а потом созвонившись с человеком в Европе, чтобы договориться о передаче и продаже, она поняла, о чем речь. Оказывается, «мыло», которое ее дядя Мэйси – брат Губернатора – спрятал и вывез в Америку в своей «коллекции», выкраденной из венской пещеры в 1945 году, вовсе не мыло. А самый древний трехмерный предмет в мире. Венера Виллендорфская, богиня плодородия. Крошечный кусочек известняка в виде беременной женщины, тысячелетнего возраста. И находился он прямиком в ладони Иисуса – цветной ладони, нарисованной на шлакоблоке заднего фасада баптистской церкви Пяти Концов Коз-Хаусес в Бруклине, штат Нью-Йорк, сыном сестры Бибб, Зиком, при помощи Пиджака и Сосиски, по указанию пастора Го, который несколько лет назад решил, что Иисуса следует преобразить из белого в цветного. Теперь та ладонь, какая осталась, больше напоминала пузырь. Но все же была ладонью.

Когда Элефанти и Пиджак пробирались вдоль здания в кромешную тьму полянки, поросшей высокой травой, луна не светила – только поблескивали вдали огоньки манхэттенских небоскребов. У Элефанти были фонарик, прикрытый черной тканью, молоток и долото для камня. Пиджак бросил один взгляд на инструменты Элефанти и сказал: «Мне света не надо». Но когда привел Элефанти к задней стене, взял фонарик и засветил на секунду, показав портрет Иисуса, теперь замалеванный: белый человек, перекрашенный в коричневый, с вытянутыми руками – ладони раскинуты приблизительно на два метра друг от друга. Потом он вернул фонарик Элефанти.

– Сестра Пол сказала – в правой или в левой? – спросил Элефанти.

– Запамятовал. Но рук всего две, – веско ответил Пиджак. Они начали с левой, аккуратно обстукивая вокруг кирпича. Сбивали известку, пока кирпич почти не высвободился.

– Обожди, – сказал Пиджак. – Дай минуту, пока я сбегаю внутрь, потом просто сдвинь кирпич в мою сторону. С внутренней стороны ничего нет. Постукивай по нему. Только не сильно. Он полый. Молоток пробьет в нем дырку.

Клином молотка Элефанти мягко постукивал по краям шлакоблока. После пары ударов тот поддался и провалился внутрь.

Тут ему пришло в голову: «А если кирпич упадет и разобьется?»

Он услышал, как крякнул с той стороны старик, когда его поймал. Элефанти спросил через стену:

– Есть что?

– Где?

– В этом блоке. Что-нибудь вроде куска мыла?

– Не. Никакого мыла.

Для Элефанти это было как удар под дых. В оставленную блоком дыру виднелось лицо старика. Элефанти сунулся в отверстие и заглянул под углом, посветил фонариком внутрь блоков снизу и сверху. Пусто. Он видел церковь, видел, как на него уставился глаз старика.

– Тут ничего, – сказал он. – Блоки уложены вразбежку. Эта штука могла провалиться с края, отскакивать до самого низа и разбиться. Придется разбирать всю стену, чтобы увидеть, что там внизу. Давай попробуем вторую руку.

Он перешел на другую сторону и принялся высекать блок с правой ладонью Иисуса, когда его остановили скрип открывшейся двери церкви и шарканье старика по асфальту.

– Ты должен ждать внутри, когда блок упадет, – сказал он.

– Правда?

– Ага. Мы ищем мыльницу. Нельзя, чтобы она разбилась. Она ценная.

– Ну, это никакое не мыло, – сказал Пиджак. И показал пыльную металлическую коробочку.

– Зачем ты мне cojones выкручиваешь! – сказал Элефанти, вырывая ее из рук.

– Чего-чего?

– Мои яйца.

– Не имею я к ним никакого касательства.

– Ты же вроде сказал, там ничего нет.

– Ты спросил про мыло. Это не похоже на мыло. Это коробочка. Была приделана известью к боку кирпича.

– Боку чего?

– Шлакоблока. Кто-то приладил металлическую полочку и закрепил на ней эту штуку.

– Ты же вроде сказал, там ничего нет.

– Так ты про мыло спрашивал, мистер.

– Хватит звать меня «мистером»! – возбужденно вскрикнул Элефанти, плюхнулся на колени и сунул фонарик Пиджаку. – Свети давай.

Пиджак подчинился. Элефанти открыл коробочку и достал фигуристую каменную статуэтку – сантиметров десяти в высоту, с огромной грудью.

– Ну надо же, – сказал Пиджак. Еле удержался, чтобы не сказать «цветная дамочка». Только пробормотал: – Кукла.

– Все как он говорил. Не больше бруска мыла «Палмолив», – пробормотал Элефанти, поворачивая ее в руках так и эдак.

– Я деревенских мышей покрупнее видал, – сказал Пиджак. – Можно потрогать?

Элефанти передал ему.