Джеймс Макбрайд – Дьякон Кинг-Конг (страница 63)
Он отпустил Димса и швырнул обратно на койку с такой силой, что его голова стукнулась об изголовье и Димс чуть снова не лишился сознания.
– Больше ко мне не подходи, – сказал Пиджак. – Подойдешь – умертвлю тебя на месте.
24. Сестра Пол
Марджори Дилэни, молодая ирландо-американка, работавшая на стойке в доме престарелых имени Брюстера в Бенсонхерсте, привыкла к разнообразию странных посетителей с дурацкими вопросами. Палитра из родителей, детей, родственников и старых друзей, заходивших в вестибюль, думая проникнуть в комнаты, а иногда и в карманы постоянных обитателей дома – престарелых, умирающих и без пяти минут мертвых, – варьировала от гангстеров до жалких нищих или бездомных детей. Марджори научилась относиться к этому с благодушием и немалой долей сострадания вопреки всему тому, на что насмотрелась. Но даже после трех лет на должности она оказалась не готова к престарелому черному джентльмену неприглядного вида, когда в тот день тот ворвался к ней в голубой форме нью-йоркского жилищного хозяйства.
На его лице застыла кривая усмешка. Казалось, он с трудом передвигал ноги. Обильно потел. Выглядел он, думала она, совершенно спятившим. Если бы не форма, она бы сразу попросила Мэла – охранника, который сидел возле двери и целыми днями либо читал «Дейли ньюс», либо дремал, – выставить старика восвояси. Но в жилхозяйстве работал ее дядя, и у него там были цветные друзья, так что она подпустила пришельца к стойке. Тот не торопился, сперва окинул взглядом вестибюль и, видимо, впечатлился.
– Я тут ищу сестру Пол, – пробормотал он.
– Как ее зовут?
– Пол, – сказал Пиджак. Он навалился на стойку для опоры. Голова раскалывалась от боли – это было необычно. Еще он выбился из сил – тоже необычно. Он не брал в рот ни капли с тех пор, как поговорил с Хетти четырнадцать часов назад – хотя казалось, что четырнадцать лет. Эффект воздержания был огромным. Он ослабел и не находил себе места, мучился животом и трясся, словно падал в кошмаре с утеса и завис в воздухе, все кувыркался и кувыркался – никакого дна, только падение вверх тормашками. Он пришел сюда сразу от Димса и Сосиски в больнице и не мог вспомнить, ни что им говорил, ни даже как добрался. Дом престарелых находился в пятнадцати кварталах от больницы, в близлежащем Боро-Парке. Обычно такое расстояние Пиджак преодолевал не моргнув и глазом. Но на сей раз пришлось несколько раз останавливаться – и чтобы отдохнуть, и чтобы спросить дорогу. В последний раз он спросил, стоя прямо перед нужным местом, причем белого мужчину, который просто показал Пиджаку за плечо, ругнулся под нос и ушел. Теперь же за стойкой перед ним предстала белая девушка с точно таким же выражением лица, как у сотрудников офиса соцслужбы в центре Бруклина, куда он ходил по поводу пенсии покойной жены. Тот же вид, раздраженные вопросы, нетерпение, требования документов со странными названиями, которых он в жизни не слышал, в окошко суют формы с заголовками, какие он не мог ни прочитать, ни понять; формы заявок, где требовались списки, даты рождения и еще больше бумажек, а отдельные формы требовали заполнить другие формы, и все казалось таким сложным, что могли бы уж сразу печатать на греческом, и весь сонм названий, стоило клеркам их произнести, растворялся в воздухе. Пиджак начисто забывал, что такое «Формальный список мест работы в течение жизни», как только эти слова слетали с губ клерка, а также куда с этим идти и зачем оно нужно, а значит, когда он выходил из дверей соцслужбы, на ходу бросая бумажки в урну, то был настолько обескуражен, что изо всех сил старался забыть произошедшее, а значит, все равно что и не приходил.
Сейчас он как будто снова оказался там.
– Это имя или фамилия? – уточнила Марджори за стойкой.
– Сестра Пол? Это имя.
– Разве это не мужское имя?
– Это не он. Это она.
Марджори усмехнулась.
– Женщина по имени Пол.
– Ну, никакого другого ее имени я в свое время не знал.
Марджори быстро пробежалась по списку имен на стойке.
– Здесь нет женщины по имени Пол.
– Я уверен, что она здесь. Пол. Сестра Пол.
– Во-первых, сэр, как я уже сказала, это мужское имя.
Пиджак, обливаясь потом, чувствовал слабость и раздражение. Он оглянулся через плечо и заметил на посту около двери беловолосого охранника. Охранник сложил газету. Второй раз Пиджака посетило необычное чувство: гнев, снова пересиленный страхом и уже вполне обычным ощущением полного непонимания и беспомощности. Ему не нравилось удаляться от Коз-Хаусес. Здесь, в Нью-Йорке, могло случиться что угодно.
Он повернулся обратно к Марджори.
– Мисс, на свете бывают женщины с мужскими именами.
– Да что вы, – сказала она, и ее усмешка стала шире.
– В прошлую среду сам видел, как женщина с мужским именем взяла на мушку трех мужиков. Одного насмерть убила, ей-богу. Вот
Марджори подняла взгляд и увидела, как к ним подходит охранник Мэл.
– Что-нибудь случилось? – спросил он.
Пиджак увидел охранника и понял свою ошибку. Вот сейчас белые начнут подсчитывать пальцы на руках да ногах. В голове колотило так, что перед глазами плавали пятна. Он обратился к охраннику.
– Я пришел к сестре Пол, – сказал он. – Она из церкви.
– Откуда?
– Я не знаю, где ее родина.
– Родина? Она американка?
– А как же!
– Откуда вы ее знаете?
– А откуда люди друг друга знают? Где-то встречаются. Она из церкви.
– Какой церкви?
– Церковь Пять Концов. Я там дьякон.
– Вот как?
Пиджак терял терпение.
– Она каждую неделю шлет туда деньги в письмах! Кто станет слать письма каждую неделю? Даже счета за электричество не приходят каждую неделю!
Охранник посмотрел на него задумчиво.
– Сколько именно денег? – спросил он.
Пиджак чувствовал, как его гнев обрастает новыми, оголенными, ледяными гранями, каких он никогда еще не чувствовал. Он разговаривал с белым так, как не говорил с белыми ни разу за всю свою жизнь.
– Мистер, мне семьдесят один год. И если только я не Рэй Чарльз, вы от меня не намного отстаете. Вот эта барышня, – он показал на Марджори, – не верит ни единому моему слову. Ей простительно, ведь она молодая и привилегированная, а молодежь верит, что у них есть все права да моджо, и она наверняка жизнь прожила, пока под нее все стелились и говорили то, что ей хочется услышать, а не то, что ей услышать стоило бы. Я-то не против. Если кто-то слышит песню и ничего, кроме одной этой песни, не знает, – ну, что уж тут поделаешь. Но вы-то одних со мной лет. И вы должны ясно видеть, что человек моего возраста, за весь день не сделавший ни глотка, заслужил какое-никакое уважение – а то и леденец-другой – за то, что еще слышит, как у него бьется сердце, за то, что все это время не лепечет бред, хоть я сейчас так жажду любой паленки, что готов верблюда доить за каплю «Эверклира» или даже водки, которую на дух не переношу. Четыре доллара и тринадцать центов, кстати говоря, шлет она в церковь каждую неделю, если так уж хотите знать. Хотя мне знать не положено, потому как это для
К его удивлению, белый охранник сочувственно кивнул и спросил:
– Ты давно уже сухой?
– С день будет, более-менее.
Охранник тихо присвистнул.
– Ее комната вон там, – сказал он, указывая на длинный коридор за стойкой. – Номер сто пятьдесят три.
Пиджак двинулся по коридору, потом в раздражении обернулся и буркнул:
– Вам-то какое дело, сколько она жертвует Богу?
Старый охранник ответил робко:
– Это я хожу на почту и отправляю денежный перевод, – ответил он.
– Каждую неделю?
Старик пожал плечами.
– Мне полезно двигаться. Если засижусь на одном месте, мне тут комнату предложат.
Пиджак, все еще ворча, коснулся края шляпы и направился мимо стойки по коридору под взглядами молодой секретарши и охранника Мэла.
– Это что вообще было? – спросила Марджори.
Мэл смотрел Пиджаку в спину, как тот ковылял по коридору, остановился, поправил одежду, обмахнул рукава и пошкандыбал дальше.
– Единственная разница между ним и мной, – сказал Мэл, – это двести сорок три дня.
Пиджак, уже весь в поту, чуть ли не в бреду, поплывший и ослабевший, вошел в комнату 153 и не обнаружил там ни единой человеческой души. Взамен он столкнулся с грифом-индейкой в инвалидной коляске, сидящим в углу, лицом к стене, с клубком шерсти в руках. Пташка услышала, как он вошел, и заговорила, не оборачиваясь:
– Где мой сыр?
Только тогда пташка развернула к нему коляску.
Целую минуту Пиджак осмыслял, что создание у него перед глазами – человеческое существо ста четырех лет от роду. Женщина почти полностью облысела. Мышцы лица обмякли, создавая впечатление, будто щеки, губы и мешки под глазами тянет к земле какая-то магнетическая сила. Рот сполз почти на подбородок, уголки опустились, придавая лицу выражение вечного недовольства. Те волосы, что остались, напоминали яичницу в виде ниток, торчали дикими клоками и прядками, словно у взвинченного, измученного, древнего, испуганного профессора. Из-под накрывавшего одеяла виднелся подол халата, голые ноги были всунуты в тапочки на два размера больше. Была она такой крошечной, что занимала только треть коляски, и притом сгорбилась, изогнулась в форме вопросительного знака.