Джеймс Макбрайд – Дьякон Кинг-Конг (страница 37)
– Почти тысячу лет в церкви Посещения Девы Марии в Вене, в Австрии, хранились драгоценные сокровища, – начал он. – Манускрипты, подсвечники, потиры. Нам с тобой это все равно что бисер перед свиньями. Вещички для мессы, потир, чтобы испивать кровь нашего Спасителя, подсвечники, все такое. Золотые монеты. И все это делалось на века. Тем вещичкам были сотни лет. Передавались из поколения в поколение. Когда пришла Вторая мировая, церковь все это спрятала от союзников.
Там-то и служил мой младший братец Мэйси. Его туда послали в сорок пятом, во время войны. После войны Америка вывела не все войска, и Мэйси остался. Он был на восемь лет младше меня, лейтенант армии, парень с причудью. Он был, э-эм… – Губернатор подбирал слово. – Неженкой.
– Неженкой? – повторил Элефанти.
– Легкий, как перышко. Нынче таких, наверное, зовут гомиками. Его тянуло к самому прекрасному в жизни. Всегда любил искусство. Даже в детстве. Знал о нем все. Книжки умные читал. Тянуло его к искусству, и все тут. В общем, после войны в городе царила разруха, тут и там патрулировали разные армии, но каким-то образом Мэйси отыскал тайник. Нацистский. В пещере рядом с местечком под названием Альтенбург.
Губернатор помолчал, погрузившись в размышления.
– Я так и не узнал, как Мэйси пронюхал об этой пещере. Но хранились там ценности. И много. И он себе ни в чем не отказывал: брал манускрипты, шкатулочки, украшенные бриллиантами, со вставками из кости. И реликварии.
– Что-что?
– Мне пять раз пришлось прочитать, пока я сам дошел, – сказал Губернатор. – Маленькие ящики наподобие гробов, из золота и серебра. Некоторые отделаны бриллиантами. В них священники хранили украшения, произведения искусства, древности, даже мощи святых. Жирный улов. Военные трофеи, малой. И Мэйси набил себе карманы до отказа.
– Откуда ты знаешь?
– Сам видел. Он хранил их у себя дома.
– Как он перевез все это домой?
Губернатор улыбнулся.
– Котелок у него варил: отправлял сам себе американской военной почтой. По чуть-чуть. Наверное, потому и задержался на службе. Цацки были мелкими. Затем после войны он устроился работать на почту, чтобы перевозить вещички, когда хотел, и никто не поднял шум. Вот так запросто.
Старик посмеялся, и тогда ему пришлось приподняться, чтобы выкашлять мокроту в платок. Закончив, он сложил платок, убрал в карман и продолжил.
– Мне всегда казалось странным, что Мэйси живет не по средствам для почтальона, – признался Губернатор. – У него была квартира в Виллидже размером с поле для регби. Много дорогих вещичек. Я вопросов не задавал. Детей у него не было, так что я решил, что это его дело. Мой папаня на дух не переносил Мэйси. Говорил: «Мэйси любит мальчиков». Я отвечал: «В Святом Андрее служил священник, про кого тоже говорили, что он любит мальчиков». Но папа и слышать ничего не желал. Я тогда был еще пацан, шустрый и малость раздолбай, но уже понимал разницу между больным человеком, который любит детей, и мужчиной с пристрастием к мужчинам. Знал, потому что как раз Мэйси и отговорил меня прибить этого пропитого хлюста с крестом из Святого Андрея, который мерзко обходился с детишками в приходе. Я о нем узнал, когда Мэйси подрос и мы сличили свои воспоминания о нем. Но Мэйси сказал так: «Он больной человек. Не стоит из-за него садиться в тюрьму». Младший брат, а во многом был поумнее меня. И я прислушался – сел не из-за него, а просто так! Даже в тюрьме меня выручал подход Мэйси. Если заходишь на хату, не желая себе проблем на голову, то помни: чем человек занимается на досуге – не твое собачье дело, и все с тобой будет хорошо. Так что я любил Мэйси за то, чему он меня научил. А он мне доверял.
Губернатор вздохнул и потер лоб, пробираясь через воспоминания.
– После войны он долго не прожил. Сперва умерла мама. Потом, через пару лет, до него добрался рак. Рак и разбитое сердце, потому что его, бедолагу, не признавал отец. Под конец жизни он пришел ко мне и сознался во всем. Открыл чулан в своем доме и показал, что у него есть. Представь себе, хранил вещички из пещеры у себя в чулане. Вещички чудесные: Библии с окладами из чистого золота. Древности. Манускрипты в тубусах из золота. Золотые же монеты. Бриллиантовые реликварии с костями давних святых. Он сказал: «Этому всему – тысяча лет». А я: «Да ты же миллионер».
А он: «Я почти ничего не продавал. И так хорошо зарабатывал на почте».
Я ему в глаза рассмеялся. Говорю: «Ну ты бревно».
– Бревно? – переспросил Элефанти.
– Ну, дуралей.
– А.
– А он мне: «Мне не хотелось ничего продавать. Нравилось просто рассматривать».
А я ему: «Мэйси, нехорошо это. Это церковное имущество».
«Церкви плевать на таких, как я», – сказал он.
Ох, сказал – как ножом по сердцу. Я ответил: «Мэйси, мальчик мой. Наша дорогая матушка на небесах сляжет с лихорадкой пред божьим троном, зная, что ты сидишь здесь с краденым у ее Господа и Спасителя. Ей это как ножом по сердцу».
Тут у него навернулись слезы. Говорит: «Тогда мне нужно жить дальше. Может, я придумаю, как что-нибудь вернуть».
Губернатор посмотрел на Элефанти.
– И как есть вернул. О, одну-другую безделушку перед смертью загнал, для поддержания своего образа жизни. Но большую часть вернул. Доставил в Вену так же, как доставил сюда. Отправлял понемногу почтой. Вернул так, чтобы не попадаться. Но одну вещицу так и не вернул.
– Какую?
– Ну, ту, что приглянулась мне. Статуэтку.
– Что за статуэтка?
– Толстушка. Венера Виллендорфская.
Элефанти гадал, не сон ли это. Статуэтка толстушки? У Губернатора как раз такая дочка. Причем красивая. Это какой-то трюк? Совпадение?
– Это что, название мыла? – спросил он.
Губернатор раздраженно хмыкнул.
– Я просто спросил, – сказал Элефанти.
– Мэйси говорил, это самое ценное, что у него есть в коллекции.
– Почему это?
– Не могу ответить. Мэйси знал, а я в этом не соображаю. Она красновато-золотого цвета. Очень маленькая. Из камня. Не больше куска мыла.
– Если она не из золота, почему такая дорогая?
Губернатор вздохнул.
– Ежели речь об искусстве, у меня соображения не больше, чем у куля картошки, сынок. Не знаю я. Я уже сказал, мне и про слово «реликварий» пришлось пять раз прочитать, пока я толком уяснил. Статуэтка лежала в одном из этих самых реликвариев. Крошечный ящичек, как гробик, размером с кусок мыла. Ей тыщи лет. Мэйси сказал, там один ящик стоит целое состояние. Сказал, что толстушка, Венера Виллендорфская, стоит больше всего, что у него есть, вместе взятого.
– Тогда она наверняка обретается в каком-нибудь большом замке в Европе, где на коврике перед дверью надпись на староанглийском, а ему досталась фальшивка. Или настоящая обретается в музее. Почему она не в музее? В музее бы, кстати, догадались, что у них фальшивка.
– Ну и что с того. Сынок, мы с твоим папашей сидели в одной тюрьме с такими сладкоголосыми засранцами, что продали бы лед эскимосу. Эти ребятки обнулят твой банковский счет быстрее, чем муха сядет на говно. Знают больше страховых разводов, банковских афер и карточных фокусов, чем филадельфийский бармен. Сладкие, как тянучка, эти субчики. И тебе любой скажет, что чаще всего треска, которую поймали на крючок или развели, держит рот на замке. Такие новости распускать никто не хочет. Пафосные клоуны в этих твоих музеях ничем не лучше. Ежели у них левак, зачем трубить об этом миру? Пока лох выкладывает шиллинг, чтобы на нее глянуть, кто поймет разницу?
Элефанти молчал, осмысляя все сказанное.
– Думаешь, я тебе мозги пудрю? – спросил Губернатор.
– Может быть. Никогда не спрашивал у брата, почему она такая дорогая?
– Нет, не спрашивал. Просто забрал, пока он не передумал. А потом он умер.
– Венера Виллендорфская. И вправду как название мыла.
– Это не мыло. А толстушка, – настаивал Губернатор.
– Знал я одну толстушку в школе, которая была настоящим сокровищем. Но статуэток в честь нее никто не делал.
– Ну, а эта уместится у тебя на ладони. Я заныкал ее перед тем, как загреметь. Твой отец вышел на два года раньше моего. Я трясся, что ее кто-нибудь найдет, вот и попросил его, чтобы он забрал и придержал для меня. Он сказал, что так и сделал. Значит, она у тебя где-то да есть.
Элефанти поднял руки.
– Клянусь Пресвятой Девой, папаня не говорил, куда ее дел.
– Ни слова?
– Только сказал о твоей дурацкой песенке, насчет божьей ладони.
Губернатор довольно кивнул.
– Ну, это уже что-то.
– Это ничего. Как мне ее искать, если я не знаю, где она или как выглядит?
– Это толстушка.
– Да есть миллион статуй толстушек. У нее на носу горбинка или она круглая, как пузырь? Похожа на лошадь, если профиль повернуть? Голова и живот – это единственное, что в ней заводит? Или она как та фигня, которая получается, когда плещешь краской на холст, а любители искусства слюной исходят? Она кривая на один глаз? Ну?
– Гну.
– Это ты уже говорил. Откуда мне знать, что он настроен всерьез?
– Серьезней некуда. Мэйси перед смертью продал ему вещицу-другую. Он рассказал, как с ним связаться, но сам умер, пока я еще досиживал. Из Синг-Синга я никому позвонить не мог. Вот и отложил. Можно закончить в урне на чьем-нибудь кладбище, если свяжешься с тем, кого в жизни не видел и с кем лично дел не имел. До тюрьмы я с ним ни разу не разговаривал. А когда вышел, занедужила жена, надо было ухаживать за ней, и возвращаться на нары мне было не с руки. И вот пару месяцев назад, когда врач мне сказал, что у меня… болезнь одна, я и позвонил этому человечку в Европе, и он еще жив. Я сказал, что я брат Мэйси, и сказал, что у меня есть. Он не поверил, так что я отправил единственную фотографию, какая у меня была. Я старый вор. Слишком бестолковый, чтобы хранить копии. Слава святым, фотография дошла, и тогда пошел другой разговор. Теперь он названивает мне чуть ли не каждую неделю. Говорит, может ее толкнуть. Сперва предлагал четыре миллиона долларов, так я спрашиваю: «Откуда возьмешь такие деньжищи?» Он мне: «Это мое дело. Тебе я предлагаю четыре, потому что продать ее могу за двенадцать. А то и за пятнадцать. Но сперва с тебя доставка». Сказал, что живет в Вене.