Джеймс Макбрайд – Дьякон Кинг-Конг (страница 21)

– Господи, – бормотала она, пока Кузины шипели друг на друга, – усмири ты этих ослиц.

Словно ей в ответ, открылась дверь церкви, и через крошечный притвор в неф вошли два белых копа, и на их блестящих значках и латунных пуговицах отразился свет голой лампочки. Пока они шли к алтарю по покрытому опилками проходу, их ключи звякали, как колокольчики, а по их бедрам шлепали кожаные кобуры. У кафедры они остановились лицом к хору из пяти женщин и двух мужчин, которые вместе уставились в ответ, за исключением Толстопалого, сына Пиджака, сидевшего в конце скамьи и прятавшего незрячие глаза за очками.

– Кто здесь главный? – спросил один коп.

Сестра Го, сидя в первом ряду, смерила его взглядом. Молодой, нервный и тощий. Позади него – коп постарше, плотный, с широкими плечами и гусиными лапками у синих глаз. Она следила, как глаза старшего быстро окинули помещение. Ей показалось, будто она его уже видела. Он снял фуражку и тихо проговорил молодому копу голосом с легким ирландским переливом:

– Митч, фуражку сними.

Молодой коп подчинился и повторил вопрос.

– Кто главный?

Сестра Го почувствовала, как все глаза хора устремились на нее.

– В этой церкви, – сказала она, – мы здороваемся перед тем, как излагать свои дела.

Коп поднял голубой сложенный листок.

– Я офицер Данн. У нас тут ордер на Телониуса Эллиса.

– Кого-кого?

– Телониуса Эллиса.

– Здесь таких нет, – сказала сестра Го.

Молодой коп посмотрел на хор за спиной сестры Го и спросил:

– Кто-нибудь его знает? У нас тут ордер.

– Ничего они не знают ни про какой ордер, – сказала сестра Го.

– Я не с вами разговариваю, мисс. А с ними.

– Как по мне, вы сами не определились, с кем пришли разговаривать, офицер. Сперва спрашиваете, кто главный, – я ответила. Потом, вместо того чтобы говорить со мной, отворачиваетесь и говорите с ними. Так с кем вы говорить пришли? Со мной или с ними? Или просто сами с собой?

Ответил пожилой коп за его спиной:

– Митч, проверь обстановку на улице, будь добр!

– Да ведь мы уже, Катоха.

– А ты еще разок.

Молодой коп развернулся, резко сунул голубой ордер Катохе в ожидающую ладонь и исчез за дверью.

Катоха дождался, пока дверь закроется, потом с извинением на лице обернулся к сестре Го.

– Молодежь, – сказал он.

– Знаю.

– Я сержант Маллен из «семь-шесть». Называют меня сержантом Катохой.

– Если вы не против вопроса, офицер, что это за имя такое – Катоха?

– Как ни назови, только в печь не сажай.

Сестра Го хихикнула. Чувствовалось в нем что-то поблескивающее, что-то теплое, что вихрилось и колыхалось, как клуб дыма с блестками.

– Я сестра Го. А у вас есть имя, сэр?

– Есть, но оно ни к чему. Катоха будет в самый раз.

– Рядом был любитель кошек, или кто-то усатый, или кто-то желал вам девять жизней, раз уж родители назвали вас Котохой?

– Однажды еще малым сосунком я наделал полный хеймес из картошки, вот бабушка меня так и прозвала.

– Что такое «хеймес»?

– Бардак.

– Что ж, прозвище у вас тот еще хеймес.

– Значит, и мне про вашу фамилию можно не смолчать? «Го», говорите? Духу моего здесь сейчас же не будет, если скажете, что по имени вы «Ого».

Сестра Го услышала, как сзади кто-то хихикнул, и сама с трудом спрятала улыбку. Ничего не могла с собой поделать. Отчего-то в присутствии этого человека у нее внутри становилось легко.

– Я вас уже где-то видела, офицер Катоха, – сказала она.

– Просто Катоха. Вы могли видеть меня поблизости. Я вырос в четырех кварталах отсюда. Уже давным-давно. Работал следователем в Козе.

– Ну что ж… может, тогда и видела.

– Но то было двадцать лет назад.

– Я здесь была и двадцать лет назад, – ответила она задумчиво.

Потерла щеку, разглядывая Катоху, казалось, очень долго, потом ее глаза блеснули и на лице появилась лукавая улыбка. С улыбкой в ней проявилась неприкрытая, натуральная красота, заставшая Катоху врасплох. А эта женщина, подумал он, не промах.

– Знаю, – сказала она. – На Девятой улице, рядом с парком. В старом баре. Ирландском. «Реттиген». Вот где я вас видела.

Катоха покраснел. Несколько певчих заулыбались. Усмехнулись даже Кузины.

– Не скрою, бывал там время от времени на деловых встречах, – сказал он с иронией, взяв себя в руки. – Если не секрет, скажите, вы и сами там выпивали? В то же время? Когда меня видели?

– Обоже! – раздался приглушенный смешок от кого-то из хора. Слова прозвучали слитно, как две сложенные монетки: «обоже!» Становилось интересно. Хор рассмеялся. Теперь пришел черед сестры Го краснеть.

– Я не шляюсь по барам, – торопливо ответила она. – У меня работа прямо напротив «Реттигена».

– Работа?

– По дому. Убираюсь в большом особняке. Работаю на одну семью уже четырнадцать лет. Если бы мне давали пять центов за каждую бутылку, что я подбирала по понедельникам на тротуаре у «Реттигена», я бы уже сколотила состояние.

– Я свои бутылки пил внутри, – небрежно ответил Катоха.

– Меня не волнует, где там ваши бутылки, – сказала сестра Го. – Мое дело – убирать. И неважно что. Грязь везде одинаковая.

Катоха кивнул.

– Но одну грязь счистить труднее, чем другую.

– Ну, смотря о чем речь, – сказала она.

Казалось, свет в зале меркнет, и Катоха ощутил некое сопротивление. Как и она. Катоха бросил взгляд на хор.

– Можно переговорить наедине?

– Конечно.

– Может, в подвале?

– Там слишком холодно, – сказала сестра Го. – Пусть они там репетируют. Там стоит пианино.

Хор с облегчением поднялся и гуськом скрылся за задней дверью. Когда мимо проходила Нанетт, сестра Го поймала ее за запястье и тихо сказала:

– Забери Толстопалого.