Джеймс Макбрайд – Дьякон Кинг-Конг (страница 12)
Когда замолчал, обнаружил, что Элефанти прожигает его взглядом, поджав губы.
– Если тебе дороги твои зубы, – сказал Элефанти, – больше не пой.
Старый ирландец сконфузился.
– Я говорю без задних мыслей, – сказал он. – Много лет назад мне кое-что досталось. Мне нужна твоя помощь, чтобы это вернуть. И перевезти.
– И что это?
И снова старик пропустил вопрос мимо ушей.
– Я одной ногой на кладбище, малой. Уже на выходе. Мне от этого пользы не будет. Легкие отказывают. У меня есть взрослая девица, дочурка. Я передаю ей пекарню бейглов. Хороший чистый бизнес.
– С чего ирландец вдруг печет бейглы?
– А что, это незаконно? Насчет копов не переживай, сынок. Приезжай сам посмотреть, если хочешь. Годное предприятие. Мы в Бронксе. Сразу на съезде с шоссе Брукнер. Сам увидишь, со мной все четко.
– Если ты такой четкий и чистый, то отдай дочери, что у тебя есть, и живи со спокойной душой.
– Я же сказал, что не хочу вмешивать дочурку. Забирай ты. Можешь оставить себе. Или продать. Или продать и поделиться со мной малостью, а остальное оставить себе. Как пожелаешь. Вот я с этим и закончу. Хотя бы не пропадет зря.
– Тебе бы свадьбы организовывать, мистер. Сперва просишь меня что-то перевезти. Потом хочешь отдать это мне. Потом – чтобы я это продал и отдал тебе долю. Да что это такое, господи боже ты мой?
Старик покосился на Элефанти.
– Однажды твой старик кое-что мне рассказывал. Говорил, что, когда он вышел, ты хотел работать на Пять семей. Хочешь знать, чем кончается такая история?
– Я и так знаю, чем она кончается.
– Нет, не знаешь, – сказал Губернатор. – В тюрьме отец тобой хвастался. Говорил, однажды ты как положено продолжишь его дело. Говорил, ты умеешь хранить тайны.
– Еще бы. Хочешь одну? Мой старик помер и больше по моим счетам не платит.
– Чего ты завелся, сынок? Твой отец сделал тебе подарок. Принял на хранение эту штуку. Берег для меня много лет. И у тебя к ней ключ.
– Откуда мне знать, что я уже не открыл этим ключом дверь и не продал то, о чем идет речь? – спросил Элефанти.
– Ежели так, ты бы не отсиживал зад в этом благословенном богом вагоне в такую рань, чтобы перевозить барахло, которое сам зовешь товаром, а если я правильно помню по старым денькам, посмотрим-ка… трехметровый кузов, тридцать четыре ящика, по сорок восемь долларов ящик, и если это сигареты и где-нибудь пара ящиков бухла, то речь идет о… дай бог пяти тысячах прибыли и полутора на кармане, когда дашь на лапу всем, включая Горвино, который заправляет этим доками, – и кстати, знай твой отец, что ты все еще ходишь под Горвино, наверняка бы тебе накостылял. И уж точно был бы потрясен.
Элефанти побледнел. А у старика хватало наглости. И мозгов. Да и смысла в речах.
– Значит, цифры складывать ты умеешь, – сказал он. – И где же эта штука, которую нельзя называть?
– Я только что назвал. В ячейке, наверное.
Элефанти пропустил это мимо ушей. Никаких названий он еще не слышал. Так что спросил:
– Квиток есть?
– Что?
– Ну, чек? Квитанция со склада. Какая ячейка твоя?
Ирландец нахмурился.
– Гвидо Элефанти квитанций не выдавал. Хватало его слова.
Старикан молчал, пока Элефанти это осмыслял. Наконец Элефанти заговорил:
– У меня пятьдесят девять ячеек. Все закрыты на замок лично теми, кто их снимает. Ключи есть только у владельцев.
Ирландец рассмеялся.
– Будь ты человеком. Ну может, не в ячейке.
– А где тогда? Где-то зарыто?
– Если будешь соображать вполсилы, мы с тобой каши не сварим. Оно должно оставаться чистым, сынок. Чистым, как мыло «Палмолив». Твой старик за этим бы проследил.
– Это как еще понимать?
– Напряги извилины, малой. Где бы оно ни хранилось, оно должно оставаться чистым. Считай, оно и
– Мистер, приходишь ты ко мне, поешь загадками. Говоришь, эту хрень – что бы это ни было – нужно отвезти в аэропорт на грузовике, хоть она размером с кусок мыла. Что она должна быть чистой,
– Мыльной пены можно будет накупить с прибыли на три миллиона. Плюс-минус пару долларов. Если состояние хорошее, – сказал ирландец.
Элефанти следил, как ближайший к ним рабочий потащил ящик от двери вагона к поджидающему снаружи грузовику. Следил, как рабочий задвинул ящик в кузов, не говоря ни слова и не меняясь в лице, и решил, что тот ничего не подслушал.
– Я бы всю ночь слушал, как ты мне заливаешь, – сказал он. – Но наутро почувствую себя идиотом. Я пошлю одного из своих проводить тебя до Бронкса. Метро уже не то, что раньше. Уж на это в память об отце я согласен.
Стерджесс поднял старческую сморщенную ладонь.
– Я не шучу с тобой шутки. У меня нет сил перевезти эту штуку. Зато я знаю кое-кого в Европе, кто готов ее купить. Вот почему я хочу доставить ее в Кеннеди. Но теперь поговорил с тобой, а ты парень умный, и кажется мне, будет лучше, ежели ты оставишь ее себе. Продай, если хочешь, поделись со мной, если можешь. Нет так нет. У меня ничего не осталось, только дочурка дома. Не хочу для нее неприятностей. Она хорошо заправляет моей пекарней. Просто не хочется, чтобы вещица пропала зря, вот и все.
– Да что там такое, Губернатор? Монеты? Камушки? Золото? Что может столько стоить?
Ирландец поднялся.
– Капусты с нее срубишь достаточно, – сказал он.
– Капусты?
– Бабок. Денег. Долларов. Гвидо обещал, что все сбережет, так что я знаю, что оно в порядке. А вот где – того не знаю. Но твой папаша никогда бы не нарушил слова.
Он бросил на стол Элефанти визитку.
– Заезжай в гости в Бронкс. Перетрем как положено. Даже расскажу, как тебе с этим поступить. Если захочешь, потом отплатишь мне добром.
– А если я не знаю, где оно?
– Уж за три лимона узнаешь.
– За такие деньги, старина, я любой фокус покажу, кроме убийства. С такими деньгами можно и налоги не платить, – сказал Элефанти.
– Я и так уже много лет их не плачу.
– Ты можешь выйти из метро на свет божий, а? Как мне знать, что ты не морочишь мне голову? Что я ищу-то?
– Проверь свои закрома. Посмотри, что там есть.
– Как мне знать, что ты не какой-нибудь бармен, которого сюда подослали, чтобы только коктейли мутить да меня дурить?
– По-твоему, я какой-то идиот и перся сюда в такой час только ради оздоровительной прогулки? – Губернатор поднялся и подошел к открытой двери, прислонился к косяку, глядя на док, где в нескольких ярдах от вагона люди Элефанти с трудом загружали огромную тяжелую коробку в кузов. Кивнул на них. – Ты бы закончил так же, если бы твой отец был вроде остальных шестерок, каких мы знавали в тюрьме, подлизывающих Пяти семьям. А штука эта зовется, кстати говоря, Венерой. Венерой Виллендорфской. Она в руках божьих. Так мне сказал твой папаша. В письме.
Элефанти взглянул на старую отцовскую картотеку, приютившуюся в углу вагона. Он обшаривал ее уже десяток раз. В ней ничего не было.
– Папа не писал писем, – сказал он. Но старик уже вышел за дверь, проскользнул на темную стоянку на другой стороне улицы и был таков.
6. Банч
Из грязного окна квартиры на втором этаже облезлого таунхауса казалось, что высокие огни манхэттенских небоскребов пляшут вдали. Внутри в темном зале высокий и худой темнокожий, в дашики и цветастом африканском куфи из ткани кенте[12], держал в руках газету «Амстердам ньюс» и гоготал от удовольствия. Тридцатиоднолетний Банч Мун, глава «Проката Муна» и «Стейк-н-Гоу Муна» и содиректор строительной корпорации «Бедфорд-Стейвесант», сидел за полированным обеденным столом и улыбался от уха до уха, читая хорошие новости в последнем выпуске крупной городской газеты для черных.
Его смех перешел в улыбку, пока он переворачивал страницу и дочитывал статью. Он сложил газету, пригладил бородку, потом тихо заговорил с двадцатилетним парнем, который сидел над кроссвордом на другой стороне стола:
– Эрл, брат, Квинс горит. Его жгут евреи.
Эрл Моррис, правая рука Банча, сидел в косухе, а его лицо перекосилось от сосредоточенности, пока он трудился над кроссвордом. В правой руке был карандаш, в левой – зажженная сигарета. Управляться с обеими, заполняя квадратики, у него получалось с трудом. Наконец он отложил сигарету в пепельницу и ответил, не поднимая глаз: