Джеймс Лавгроув – Firefly. Признаки жизни (страница 5)

– Ладно, ладно…

Мэл попытался успокоиться. Его чувства сейчас не важны. Сейчас главное – состояние Инары.

– Просто я… Если бы я знал, это, возможно, что-нибудь изменило.

– Каким образом?

– Прежде всего я бы попросил тебя остаться на «Серенити». Я настоял бы на этом.

– Вот почему я ничего не сказала. Это было бы неправильно.

– Мы бы за тобой ухаживали, сделали бы все, что в наших силах. Это неправильно?

– Да, ты бы мне сочувствовал. И еще ты бы меня жалел, а жалости к себе я не потерплю ни от кого, а от тебя – тем более.

– Поэтому ты солгала – сказала, что возвращаешься на Синон, в дом Мадрасса. Ты заставила нас поверить в то, что мы недостаточно хороши для тебя, что ты стыдишься нас.

– Ты хочешь сказать «меня», а не «нас», да? Я почти уверена, что все остальные так не считали. И кроме того, я не солгала: я действительно вернулась в дом Мадрасса, хотя и ненадолго. Дело в том, что симптомы моего заболевания – миеломы Кила – можно сдерживать, по крайней мере поначалу. Есть лекарство, коктейль из ингибиторов протеасом и иммуномодуляторов, которое замедляет развитие болезни. Пока я была на «Серенити», я регулярно делала себе инъекции, и какое-то время этот метод работал.

– Я никогда не видел, как ты это делала.

– Думаешь, я стала бы тебе это показывать? Шприц я прятала и использовала его, только когда никого не было рядом. Но я знала, что вечно так продолжаться не может. Лекарства становились все менее эффективными, у меня болела голова, возникало головокружение, перед глазами все расплывалось. Такие приступы проходили, но постепенно они участились. Я знала, что скоро у меня начнутся обмороки. Именно так обычно протекает миелома Кила. Мои почки начнут забиваться, начнутся инфекции… и я уже не смогу скрывать свою болезнь, особенно от Саймона. Больше всего я боялась его – и его наметанного глаза. Однажды я чуть ему не проболталась, и была еще куча случаев, когда я успела вовремя прикусить язык. Возможно, мне было полезно поговорить об этом хоть с кем-нибудь из экипажа, и я знала, что Саймон будет соблюдать врачебную тайну.

– Ты могла бы довериться мне. Я бы сохранил твою тайну.

– Если бы я рассказала тебе, Мэл, об этом узнали бы все.

– Я бы ни единой живой душе не проболтался.

– Ты бы мог ничего не говорить – за тебя бы все сказало твое поведение. Ты бы по-другому со мной общался, ты был бы бережным, хмурым, печальным, чрезмерно заботливым – и остальные бы это заметили. Нет, я не хочу тебя обидеть. Ты бы просто не смог вести себя иначе.

Мэл подумал, что Инара права. Но это не значит, что она поступила правильно.

– Я должна была уйти, и все. Остаться на «Серенити» я не могла, ведь на корабле я стала бы обузой для всех. Я жалею только о том, что мы с тобой не расстались по-доброму, и о том, что не была честна с тобой. Но я не могла тебе об этом рассказать. Мне казалось, что так будет лучше. Если я причинила тебе боль, то от всего сердца прошу у тебя прощения.

– Ты думаешь… ты думаешь, что покинуть корабль без объяснения причин – это лучше всего? Чтобы я думал, что сам во всем виноват?

Внезапно Инара зашипела от боли. По ее телу прошла судорога, заставив Инару выгнуться дугой. Несколько приборов, встроенных в кровать, начали негромко попискивать.

– Инара? Инара!

– Все… все нормально, – ответила она, стиснув зубы. – Просто подожди… немного. Кровать… реагирует. Вот так. – Инара расслабилась и упала обратно на матрас. – Уже лучше. – Она подняла руку и показала ему трубку, по которой через канюлю в вену текла жидкость. – Анальгетик уже срабатывает. Жень цы дэ фо цзу, как хорошо. Обычно боль не очень сильная, но иногда бывают эти приступы…

– Инара…

– Мэл, пожалуйста, не надо этих больших печальных глаз. У меня все в порядке, честно.

– Нет, не все в порядке. Ты умираешь!

Гнев вернулся, он усилился, и ничто не могло потушить его пламя. Мэл был в ярости – не на Инару, а на себя, на судьбу, на проклятую болезнь, которая постепенно пожирала Инару.

– И это нормально, – ответила она. – Все умирают. Сейчас просто пришло мое время.

– Нет, нет. К черту этот буддийский лэ сэ.

Глаза Инары вспыхнули, и на миг она стала похожа на себя прежнюю.

– Не смей называть мою религию «мусором», Мэл. Не смей.

Он покаянно склонил голову.

– Да. Прости, – пробурчал он.

Инара смягчилась.

– Иногда нужно просто принять тот факт, что ты ничего не можешь сделать, что мир такой, какой он есть. Злиться на него, воевать с ним – бессмысленно.

– Злиться и воевать – это моя тема. Я всегда так делаю.

– Знаю, Мэл, и прошу тебя на этот раз действовать иначе – ради меня и ради тебя.

5

Они поговорили еще минут пять. Мэл поведал ей последние новости из жизни команды.

– Платины мало, – сказал он. – Работы тоже.

– То есть все как обычно.

Мэл заметил, что Инара устает. Говорить ей становилось все сложнее.

– Мэл… – сказала она наконец. – Я творила злые дела.

– Нет, Инара, это не так.

– Почему я ушла из дома Мадрасса. Фидлерс-Грин… Мой клиент проговорился, что повстанцы собираются атаковать базу в Фидлерс-Грин. Я подумала, что об этом стоит сообщить властям. Мне казалось, что так я предотвращу кровопролитие.

– Да, ты рассказывала.

– Я не хотела, чтобы все вышло вот так. Альянс провел бомбардировку… уничтожил всю базу. Столько людей погибло… столько мирных жителей… Когда я в конце концов призналась тебе в этом, ты так разозлился.

– Знаю. Но сейчас не то время, чтобы осуждать себя.

– Потому что надо мной нависла смерть? Но если не сейчас, то когда?

– Вспомни свои добрые дела, – сказал Мэл, – а не свои ошибки. Подумай о том, как много ты значила для людей, о том, как ты делала их лучше.

– В том числе тебя?

– И больше всех меня. Правда, я никогда в этом не признаюсь.

– Не бойся, твою тайну я не выдам. Я заберу ее с собой в могилу.

Мэл увидел, что у нее уже слипаются глаза.

– Мне жаль, Мэл, – пробормотала Инара.

– Все нормально, – ответил он. – Просто спи.

– Мы с тобой… У нас с тобой могла быть…

– Знаю, Инара. Знаю.

Инара еще что-то сказала, но так неразборчиво, что Мэл не понял ни одного слова. Затем она закрыла глаза и уснула.

Он посидел у ее кровати еще полчаса, наблюдая за тем, как она спит, а затем вышел из комнаты. Ему хотелось кому-нибудь врезать. В коридоре стояла скульптура, трехмерная фигура из заплаток, видимо, сделанная из переработанного металла. Мэл не понимал, что она должна изображать – кошку на ходулях, пьяного жирафа? Его так и подмывало бросить ее на пол, растоптать, снова превратить в утиль.

– Пожалуйста, не надо, – сказал Станислав Лямур, подходя к Мэлу сзади.

– А?

– Это настоящий Оскар Наварре. Оч-ч-чень дорогой. Вы собирались сделать с ним что-то плохое.

– А вот и нет.

– И не вы первый. С творчеством Наварре связано множество скандалов. Одни считают его работы гениальными, другие…

– Другие уверены, что смогли бы за полдня смастерить такое у себя в сарае.