Джеймс Купер – Последний из могикан (страница 52)

Магуа боролся отчаянно, пока не убедился, что он в руках человека гораздо более сильного. Во время борьбы он не издал ни одного звука. Но когда Соколиный Глаз, желая вкратце объяснить свое поведение, снял косматую голову зверя и перед взором гурона появилось суровое, грозное лицо разведчика, спокойствие Магуа исчезло и он изумленно произнес обычное индейское «у-у-ух!».

– Ага! Язык вернулся к тебе! – усмехнулся победитель. – А для того, чтобы ты не употреблял его во вред нам, я заткну тебе рот… Откуда вошел этот дьявол? – спросил разведчик, покончив с делом, которым занимался с большим усердием. – Ни одна душа не проходила мимо с тех пор, как вы ушли.

Дункан показал на дверь, через которую вошел Магуа.

– Ну так выводите девушку, – продолжал его друг. – Мы должны выбраться в лес.

– Это невозможно! – сказал Дункан. – От страха она лишилась сил… Алиса! Моя милая Алиса, придите в себя!.. Все напрасно! Она слышит меня, но не в силах следовать за мной. Идите, благородный друг, спасайтесь и предоставьте нас своей участи.

– Всякий след имеет конец, и всякое несчастье служит уроком! – возразил разведчик. – Вот, заверните ее в эту индейскую одежду. Спрячьте всю ее маленькую фигурку, а то в пустыне не найдется другой такой ножки – она выдаст ее. Укутайте ее со всех сторон. Ну, теперь возьмите ее на руки и идите за мной. Остальное предоставьте мне.

Дункан поспешно исполнял все его приказания, и не успел тот договорить, как он поднял на руки Алису и пошел вслед за разведчиком к выходу по устроенной самой природой галерее. Они быстро прошли мимо больной женщины, которая лежала в таком же положении, как они ее оставили. Когда они подошли к маленькой двери из коры, то за ней услышали голоса, возвестившие, что там собрались друзья и родные больной, терпеливо ожидавшие позволения войти в пещеру.

– Если я открою рот, чтобы заговорить, – прошептал Соколиный Глаз, – мой английский язык покажет плутам, что среди них находится враг. Вы должны поговорить с ними на французском наречии, майор. Скажите, что мы заперли злого духа в пещере, а женщину несем в леса, чтобы поискать там целебных кореньев. Пустите в дело всю вашу хитрость.

Дверь приотворилась, как будто кто-то прислушивался снаружи к тому, что делалось внутри, и разведчику пришлось прекратить свои наставления. Яростный рев прогнал подслушивавшего, и разведчик, смело распахнув дверь, вышел из пещеры, продолжая разыгрывать роль медведя. Дункан шел за ним по пятам и вскоре очутился в центре группы встревоженных родственников и друзей больной. Толпа, расступившись, дала дорогу отцу и, по-видимому, мужу больной.

– Прогнал брат мой злого духа? – спросил отец. – Кто это на руках у него?

– Твое дитя! – торжественно ответил Дункан. – Злой дух вышел из нее, он заперт в горах. Я отнесу женщину на некоторое расстояние, чтобы укрепить ее на случай других припадков. Она будет в вигваме воина с восходом солнца.

Когда отец перевел слова чужеземца на язык гуронов, среди дикарей послышался сдержанный шепот, выражающий удовлетворение. Сам вождь сделал Дункану знак идти дальше и проговорил громким, твердым голосом:

– Иди… Я мужчина, я войду в пещеру, чтобы сразиться со злым духом.

Хейворд с радостью повиновался и уже прошел мимо маленькой группы, как вдруг его поразили эти слова.

– Разве мой брат сошел с ума, – воскликнул он, – что так говорит? Он встретится со злым духом, и тот войдет в него! А может быть, брат мой выгонит злого духа и он помчится за дочерью моего брата в леса! Нет, пусть дети мои ждут у пещеры и, если покажется дух, бьют его дубинами. Он хитер и укроется в горах, когда увидит, сколько людей готовы сразиться с ним.

Это странное предложение возымело желанное действие. Вместо того чтобы войти в пещеру, муж и отец больной вынули томагавки и встали у входа, готовые излить свой гнев на воображаемого мучителя больной. Женщины и дети наломали ветвей и набрали камней для той же цели. Мнимые колдуны воспользовались этой минутой, чтобы исчезнуть.

Соколиный Глаз, хотя и рассчитывал на предрассудками индейцев, знал, что умнейшие из вождей не разделяют их, а только относятся к ним терпимо. Знал он и цену времени в подобных случаях. Как бы ни обманывали себя индейцы и как бы их самообман ни помогал его планам, достаточно было малейшего повода для подозрения, чтобы предприятие оказалось роковым. Поэтому он выбрал тропинку, на которой менее всего можно было ожидать преследования, и обогнул поселение, не входя в него. Вдали, при свете костров, видны были еще воины, переходившие от хижины к хижине. Но дети уже бросили свои игры, и ночная тишина понемногу начинала сменять шум и возбуждение хлопотливого и полного событий вечера.

Алиса ожила на свежем воздухе, и так как ей изменили физические силы, а не память, то не потребовалось объяснять все случившееся.

– Дайте я попробую идти сама, – сказала она, краснея от того, что не могла раньше покинуть объятий Дункана. – Право, мне лучше.

– Нет, Алиса, вы еще слишком слабы.

Девушка старалась освободиться, и Хейворд нехотя расстался со своей драгоценной ношей. Человек, скрытый под личиной медведя, конечно, не испытывал восхитительных ощущений влюбленного, несущего свою любимую на руках; может быть, ему было незнакомо и чувство невинного стыда, охватившего дрожавшую Алису. Когда они очутились на приличном расстоянии от хижины, разведчик остановился и заговорил о предмете, который знал в совершенстве.

– Эта дорога приведет нас к ручью, – сказал он. – Идите по левому берегу, пока не доберетесь до водопада. Поднимитесь на холм справо, и вы увидите огни другого племени. Ступайте туда и просите защиты. Если это настоящие делавары, то вы будете в безопасности. Бежать далеко с девушкой невозможно – гуроны догонят нас и завладеют нашими скальпами, прежде чем мы пройдем десяток миль. Ступайте! Да хранит вас бог!

– А вы? – с удивлением спросил Хейворд. – Ведь мы же не расстаемся с вами?

– Гуроны держат в плену гордость делаваров: последний отпрыск могикан в их власти. Я пойду разведаю, что можно сделать для его спасения. Если б они сняли ваш скальп, майор, за каждый его волосок пало бы по плуту, как я обещал вам, но если к столбу поведут молодого сагамора, то индейцы увидят также, как может умирать белый друг могикан.

Дункан, нисколько не обиженный тем, что житель лесов оказывал предпочтение Ункасу, стал убеждать его отказаться от такого отчаянного предприятия. Ему помогала Алиса: она присоединила свою просьбу к просьбам Хейворда, умоляя разведчика отказаться от намерения, сулившего столько опасностей и так мало надежды на успех. Все их красноречие было напрасно. Разведчик слушал их нетерпеливо и закончил разговор. Тотчас же заставив замолчать Алису и доказав Хейворду, что все дольнейшие возражения бесполезны, он заявил:

– Я слыхал, что в молодости бывает чувство, привязывающее мужчину к женщине больше, чем отца к сыну. Может быть. Вот вы рисковали жизнью и всем, что дорого вам, лишь бы освободить милую девушку, и я думаю, что подобное же чувство лежит в основе вашего поступка. Что касается меня, то я учил юношу обращаться с ружьем, и он щедро заплатил мне за это. Я сражался рядом с ним во многих кровавых схватках, и пока слышал треск его ружья с одной стороны и треск ружья сагамора с другой, я знал, что позади меня нет врага. Зимой и летом, ночью и днем бродили мы вместе по пустыне, ели из одной посуды. Один из нас спал, пока караулил другой. И чтобы Ункаса повели на муки, когда я рядом!.. Да раньше чем юноша погибнет из-за отсутствия друга, верность исчезнет на земле и «оленебой» станет безвредным, как свистулька певца…

Дункан выпустил руку разведчика. Тот повернулся и пошел твердыми шагами назад, к хижинам гуронов. Хейворд и Алиса, одновременно печальные и счастливые, некоторое время смотрели ему вслед, потом пошли к отдаленному селению делаваров.

Глава XXVI

Основа. Дайте и мне сыграть Льва.

Несмотря на неколебимую решимость выполнить свое намерение, Соколиный Глаз отлично понимал, какие предстоят ему затруднения и опасности. По возвращении в лагерь он напряг все силы своего острого ума, чтобы придумать, как обмануть бдительность и подозрительность врагов. Магуа и колдун, конечно, стали бы первыми жертвами, которые Соколиный Глаз принес бы ради своей личной безопасности, если б он не считал подобного поступка совершенно недостойным белого человека. Поэтому он отправился прямо к центру стана, надеясь на прочность веревок, которыми он связал индейца и колдуна.

Шаги его становились все осторожнее, по мере того как он подходил к жилищам, и от его бдительного взора не ускользал ни один признак враждебных или дружеских намерений индейцев. Впереди других стояла маленькая хижина; казалось, она была брошена наполовину готовой, не приспособленной для жизни в ней. Однако сквозь щели проникал слабый свет, показывая, что хижина, хотя и недостроенная, обитаема. Разведчик направился туда, как осторожный генерал, который знакомится с авангардом вражеской армии, прежде чем произвести атаку.

Соколиный Глаз принял свойственное медведю положение – встал на четвереньки – и пошел к небольшому отверстию, сквозь которое можно было видеть внутренность хижины. Она оказалась жилищем Давида Гамута. Здесь псалмопевец уединился со всеми печалями и страхами.