Джеймс Купер – Браво (страница 52)
ведь те, о ком он расспрашивал, давно умерли, пав жертвами семейного горя.
Старик задумчиво посмотрел на сына, по-прежнему стоявшего на коленях, и сказал;
– Вряд ли твоя сестра когда-нибудь выйдет замуж…
Кто захочет связать себя с дочерью осужденного?
– Она и не думает об этом… Ей хорошо с матерью!
– Этого счастья республика не сможет ее лишить. Есть хоть какая-нибудь надежда повидаться с ними?
– Ты увидишь мать… Да, в конце концов тебе доставят эту радость.
– Как давно я никого из родных, кроме тебя, не видел!
Опустись на колени, я хочу тебя благословить.
Якопо, который поднялся было, вновь опустился на колени, чтобы получить родительское благословение.
Губы старика шевелились, а глаза были обращены к небу, но слов его не было слышно. Джельсомина склонила голову и присоединила свои молитвы к молитвам узника.
Когда эта немая сцена кончилась, Якопо поцеловал иссохшую руку отца.
– Есть надежда на мое освобождение? – спросил старик.
– Обещают ли они, что я снова увижу солнце?
– Да.
– Хоть бы исполнились их обещания! Все это страшное время я жил надеждой. Ведь я, кажется, нахожусь в этих стенах уже больше четырех лет.
Якопо ничего не сказал, ибо знал, что старик помнил время только с тех пор, как сыну разрешили посещать его.
– Я все надеюсь, что дож вспомнит своего старого слугу и выпустит меня на свободу.
Якопо снова промолчал, ибо дож, о котором говорил отец, давно умер.
– И все-таки я должен быть благодарен, дева Мария и святые не забыли меня. Даже в неволе у меня есть развлечения.
– Вот и хорошо! – воскликнул браво. – Как же ты смягчаешь здесь свое горе, отец?
– Взгляни сюда, мальчик, – сказал старик, глаза которого лихорадочно блестели, что было следствием недавней перемены камеры и признаком развивающегося слабоумия.
– Ты видишь трещинку в доске? От жары она становится все шире; с тех пор как я живу в этой камере, расщелинка увеличилась вдвое, и мне иногда кажется, что, когда она дотянется вот до того сучка, сенаторы сжалятся и выпустят меня отсюда. Такая радость смотреть, как трещинка растет и растет с каждым годом!
– И это все?
– Нет, у меня есть и другие развлечения. В прошлом году в камере жил паук; он плел свою паутину вон у той балки. Я очень любил смотреть на него. Как думаешь, он вернется сюда?
– Сейчас его не видно, – тихо сказал браво.
– Все-таки я надеюсь, он вернется. Скоро прилетят мухи, и тогда он снова выползет за добычей. Они могут ложно обвинить меня и разлучить на долгие годы с женой и дочерью, но они не должны лишать меня всех моих радостей!
Старик смолк и задумался. Какое-то детское нетерпение загорелось в его глазах, и он переводил взгляд с трещины в доске – свидетельницы его долгого заточения – на лицо сына, словно вдруг усомнившись в своих радостях.
– Ну что ж, пусть заберут и паука! – сказал он, спрятав голову под одеяло. – Я не стану их проклинать!
– Отец!
Узник не отвечал.
– Отец!
– Якопо!
Теперь умолк браво. Хотя душа его рвалась от нетерпеливого желания взглянуть в открытое лицо Джельсомины, которая слушала затаив дыхание, он не решался даже украдкой посмотреть в ее сторону.
– Ты слышишь меня, сын? – сказал старик, высовывая голову из-под одеяла. – Неужели у них хватит жестокости выгнать паука из моей камеры?
– Они оставят тебе это удовольствие, отец, ведь оно не грозит ни их власти, ни славе. Пока сенат держит народ за горло и сохраняет при этом свое доброе имя, твоей радости не станут завидовать!
– Ну хорошо. А то я боялся: ведь грустно лишиться единственного друга в камере!
Якопо как мог старался успокоить старика и понемногу перевел разговор на другие предметы. Он положил рядом с постелью свертки с едой, которые ему было дозволено приносить, и, еще раз обнадежив отца скорым освобождением, собрался уходить.
– Я постараюсь верить тебе, сын мой, – сказал старик; у него были основания сомневаться в том, что он слышал уже много раз. – Я сделаю все, чтобы верить. Скажи матери
– я всегда думаю о ней и молюсь за нее, и от имени твоего несчастного отца благослови сестру.
Браво покорно опустил голову, всячески стремясь уклониться от дальнейшего разговора. По знаку отца он вновь стал на колени и получил прощальное благословение. Затем, приведя в порядок камеру и попытавшись увеличить щели между досками, чтобы воздух и свет свободнее проходили в помещение, Якопо вышел.
Браво и Джельсомина не проронили ни слова, идя запутанными коридорами, по которым они раньше поднялись наверх, пока снова не очутились на Мосту Вздохов.
Здесь редко ступала человеческая нога, поэтому девушка с чисто женской сообразительностью выбрала это место для разговора с Якопо.
– По-твоему, он изменился? – спросила она, прислонившись к арке.
– Очень.
– Ты думаешь о чем-то страшном!
– Я не умею притворяться перед тобой, Джельсомина.
– Но ведь есть надежда. Ты же сам сказал ему, что есть надежда!
– Пресвятая дева Мария, прости мне этот обман! Ему недолго осталось жить, и я не мог лишить его последнего утешения.
– Карло! Карло! Почему же ты так спокоен? В первый раз ты говоришь об этой несправедливости так спокойно!
– Это потому, что освобождение его близко.
– Но ведь ты только сейчас говорил, что для него нет спасения, а теперь – что скоро придет освобождение!
– Его принесет смерть. Перед ней бессилен даже гнев сената.
– Неужели конец близок? Я не заметила перемены.
– Ты добра и предана своим друзьям, милая Джельсомина, но о многих жестокостях не имеешь никакого представления, для тех же, кто, как я, повидал на своем веку немало зла, мысль о смерти приходит часто. Страдания моего бедного отца скоро кончатся, потому что силы покидают его! Но, даже если бы это было не так, можно было предвидеть, что у них найдутся средства ускорить его конец.
– Уж не думаешь ли ты, что кто-то в тюрьме причинит ему зло?
– Тебе и всем, кто с тобой, я верю! Это святые поместили сюда твоего отца и тебя, Джельсомина, чтобы злодеи не имели слишком большой власти на земле.
– Я не понимаю, Карло, но тебя часто трудно понять.
Твой отец произнес сегодня имя, которое я бы никак не хотела связывать с тобой.
Браво быстро кинул на девушку беспокойный и подозрительный взгляд и затем поспешно отвернулся.
– Он назвал тебя Якопо! – продолжала она.
– Иногда устами мучеников глаголят святые!
– Неужели ты думаешь, Карло, отец подозревает сенат в том, что он хочет прибегнуть к услугам этого чудовища?
– В этом нет ничего удивительного: сенат нанимал людей и похуже. Но, если верить тому, что говорят, они хорошо с ним знакомы.
– Не может быть! Я знаю, ты разгневан на сенат за горе, которое он причинил вашей семье, но неужели ты веришь, что он когда-нибудь имел дело с наемным убийцей?