Джеймс Купер – Браво (страница 42)
– Уж не больны ли вы! – воскликнула гувернантка. –
Отца Ансельмо, вероятно, вызывали по очень важному делу!
Монах откинул капюшон, под которым ему было трудно дышать, и все увидели мертвенную бледность его лица. Взор его, полный ужаса, блуждал по лицам окружающих, словно он силился вспомнить этих людей.
– Фердинандо!. Отец Ансельмо! – поспешно поправилась донна Флоринда, не сумев, однако, утаить волнение.
– Скажите что-нибудь… Вы страдаете!
– Болит мое сердце, Флоринда!
– Не скрывайте от нас… Еще какие-нибудь дурные вести? Венеция…
– Страшное государство!
– Почему вы покинули нас? Почему в столь важную минуту для нашей воспитанницы. , когда решается ее судьба, ее счастье. , вас не было так долго?
Виолетта с удивлением взглянула на часы, но ничего не сказала.
– Я был нужен властям, – ответил монах, тяжелым вздохом выдав свое страдание.
– Понимаю, падре. Вы дали отпущение грехов осужденному?
– Да, дочь моя. И немногие оставляют эту юдоль такими умиротворенными, как он.
Донна Флоринда прошептала короткую молитву за упокой души усопшего и набожно перекрестилась. Ее примеру последовала Виолетта, и у дона Камилло, благоговейно склонившего голову рядом с прелестной соседкой, губы зашевелились в молитве.
– Это был справедливый приговор, падре? – спросила донна Флоринда.
– Нет! – с жаром воскликнул монах. – Или люди совсем утратили веру. Я был свидетелем смерти человека, более достойного жить, как, впрочем, и более готового умереть, чем те, кто вынес ему приговор. Что за страшное государство Венеция!
– Эти люди распоряжаются и твоей судьбой, Виолетта,
– сказал дон Камилло. – И твое счастье будет отдано в руки этих ночных убийц. Скажите нам, падре, ваша трагедия имеет какое-либо отношение к Виолетте? Нас окружают непостижимые тайны, и они столь же ужасны, как сама судьба.
Монах перевел взгляд с одного на другого, и выражение его лица несколько смягчилось.
– Вы правы, – сказал он, – эти люди хотят распорядиться и жизнью Виолетты. Святой Марк да простит тех, кто прикрывает свои бесчестные дела его святым именем, и да защитит он ее своими молитвами!
– Достойны ли мы, падре, узнать то, чему вы были свидетелем?
– Тайна исповеди священна, сын мой, но позором покрыли себя живые, а не тот, кто ныне мертв.
– Узнаю руку тех, кто заседает там, наверху. (Так говорили в городе о Совете Трех.) Они годами попирали мои права, преследуя собственные цели, и, к стыду моему, должен признать, что, добиваясь справедливости, я был вынужден подчиниться им, что противоречит и чувствам моим и характеру.
– Нет, Камилло, ты не способен изменить самому себе!
– Моя дорогая, власти Венеции ужасны, и плоды их деятельности пагубны как для правителей, так и для подданных. Из всех порочных методов управления они используют самые опасные, окутывая тайной свои намерения, свои действия и свои обязанности!
– Ты прав, сын мой. В любом государстве единственная гарантия от притеснений и несправедливости – это страх перед всевышним и страх перед людьми. Но Венеция не знает страха божьего, ибо слишком многие погрязли в ее грехах; а что касается страха перед людьми, то дела ее скрыты от людских взоров.
– Мы говорим слишком дерзко для тех, кто живет под ее властью, – заметила донна Флоринда, робко оглянувшись по сторонам. – Раз мы не в силах ни изменить, ни исправить обычаи государства, нам следует молчать.
– Если мы не можем сделать иной власть Совета, надо попытаться ускользнуть от нее, – быстро проговорил дон
Камилло, также, впрочем, понизив голос, и для безопасности прикрыл плотней окна и оглядел все двери. – Вы совершенно уверены в преданности слуг, донна Флоринда?
– О нет, синьор. Среди них есть и верные люди, находящиеся у нас в услужении долгие годы, но есть и такие, которых нанял сенатор Градениго, и это, несомненно, тайные агенты Совета.
– Так они следят за всеми! Я тоже вынужден принимать в своем дворце мошенников, хоть и знаю, что они наемники сената. И все же я считаю более разумным делать вид, будто мне неведомо их ремесло, чтобы не оказаться в таком положении, когда я не смогу даже ничего заподозрить. Как вы думаете, падре, мой приход сюда остался незамеченным?
– Было бы слишком рискованным полагать, что мы в полной безопасности. Никто не видел, как мы вошли, ибо мы воспользовались потайным входом, но кто может быть уверен в чем-нибудь, когда каждый пятый глаз принадлежит шпиону?
Испуганная Виолетта коснулась руки возлюбленного.
– Даже в этот миг за тобою могут следить и потом тайно приговорить к наказанию, Камилло, – сказала она.
– Если меня видели, в этом можно не сомневаться: Святой Марк не прощает тех, кто дерзко нарушает его волю. Но, чтобы добиться твоего расположения, милая
Виолетта, я готов на все. И ничто, даже более страшная опасность, не остановит меня.
– Я вижу, что неопытные и доверчивые души воспользовались моим отсутствием, чтобы переговорить друг с другом откровеннее, чем это позволяло благоразумие, –
сказал кармелит с таким видом, словно заранее знал ответ.
– Природа сильнее благоразумия, падре. Монах нахмурился. Все следили, как выражение его лица, обычно доброжелательное, хоть и всегда печальное, менялось сообразно с ходом его мысли. Некоторое время царило полное молчание.
Наконец, подняв озабоченный взгляд на дона Камилло, кармелит спросил:
– Хорошо ли ты продумал, к каким последствиям может привести твоя безрассудная смелость? Чего ты достигнешь, возбуждая гнев республики, бросая вызов ее коварству, вступая в открытый бой с ее тайной полицией, пренебрегая ужасами ее тюрем?
– Падре, я подумал обо всем, как сделал бы на моем месте каждый, чье сердце преисполнено любви. Я понял теперь, что любое горе покажется мне счастьем в сравнении с потерей Виолетты, и я готов идти на какой угодно риск, лишь бы добиться ее благосклонности. Это ответ на ваш первый вопрос; что же касается остального, могу только заметить, что я достаточно знаком с кознями сената и сумею оказать им противодействие.
– Юность, обманутая радужными надеждами, которые сулят ей блестящее будущее, всегда говорит одинаково.
Годы и опыт осудят эти заблуждения, но всем придется отдавать дань этой слабости, пока жизнь не предстанет перед ними в своем истинном виде. Герцог святой Агаты, хотя имя и род твой знамениты, а владения обширны, ты бессилен обратить твой венецианский дворец в неприступную крепость или бросить вызов дожу.
– Вы правы, святой отец. Это не в моих силах; и тому, кто мог бы это сделать, не стоило бы так опрометчиво рисковать своей судьбой. Но не весь мир принадлежит
Святому Марку – мы можем бежать.
– У сената длинные руки, и у него есть еще тысячи невидимых рук.
– Никто не знает этого лучше, чем я. И все же власти не совершают насилия без каких-либо на то причин. Донна
Виолетта вручила мне свою жизнь, и они сочтут эту потерю непоправимой.
– Ты так думаешь? Но сенат сразу же найдет средство разлучить вас. Не надейся, что Венеция столь легко позволит разрушить свои планы. Богатство этого дома привлечет многих недостойных искателей, и твоими правами просто пренебрегут или станут отрицать их.
– Но ведь церковный обряд священен, и никто не смеет им пренебречь, падре! – воскликнула Виолетта.
– Дочь моя, мне тяжело говорить это тебе, но сильные мира сего находят пути, чтобы нарушить и это таинство.
Твое собственное богатство может навлечь на тебя несчастье…
– Это могло бы произойти, падре, если бы мы продолжали оставаться во владениях Святого Марка, – прервал дон Камилло, – но схватить нас по другую сторону границы значило бы дерзко нарушить закон иностранного государства. Кроме того, в замке святой Агаты мы будем недоступны для венецианских властей, а там, возможно, и дождемся времен, когда они сочтут более благоразумным отступиться.
– Все это было бы правильно, если бы ты рассуждал в стенах замка святой Агаты, а не здесь, на венецианских каналах.
– В городе есть калабриец Стефано Милане, мой вассал от рождения; он сейчас в порту со своей фелуккой «Прекрасная соррентинка». Стефано близкий друг моего гондольера, того самого, кто завоевал третий приз на гонках сегодня… Вам дурно, падре? – прервал вдруг себя дон
Камилло. – Вы так изменились в лице!
– Ничего, продолжай, – ответил монах, жестом приказывая не обращать на него внимания.
– Мой верный Джино сказал, что Стефано, вероятно, прибыл сюда по делам республики, и, хотя моряк на этот раз менее откровенен, чем обычно, по некоторым его намекам можно судить, что фелукка с часу на час готовится выйти в море. Я не сомневаюсь, что Стефано охотнее станет служить мне, чем этим двуличным негодяям из сената.
Я могу заплатить столько же, сколько и они, если мое поручение будет исполнено, но могу так же и наказать.
– Ты был бы прав, если б находился за пределами этого страшного города. Но каким образом ты сможешь сесть на корабль, если за каждым нашим движением следят?
– В любой час дня и ночи на каналах можно встретить людей в масках. И, хотя власти прибегают ко всяким ухищрениям в слежке за людьми, вы знаете, падре, что традиция неприкосновенности маски священна и никто без какого-либо чрезвычайного повода не может потребовать снять ее. Не будь этой ничтожной привилегии, жизнь в городе не продлилась бы и дня.