Джеймс Кервуд – У последней границы. Пылающий лес. Мужество капитана Плюма (страница 74)

— Да, мне пришлось пережить скверное время, — кивнул он головой. — Вот это — для вас! — И он поставил на стол корзинку. — Виноваты во всем одни вы, — добавил он, устало растягиваясь в кресле. — Мне следовало бы убить вас, Карриган. А вместо этого я приношу вам вкусные вещи. Полдня она возилась со всеми этими штуками в корзинке и потом настояла, чтобы я отвез их вам. И я привез их просто потому, чтобы кое о чем поговорить с вами. Много слез пролито над этой корзинкой, мсье Карриган. Мне жаль ее, потому что ее сердце разбито и она совершенно расстроена тем унижением, которое сама навлекла на себя сегодняшним утром.

Он судорожно стиснул свои большие грубые руки, и Дэвиду тоже стало тяжело при виде страдальческих морщин, которые избороздили его лицо. Не глядя на него, Черный Роджер продолжал:

— Конечно, она сказала мне. Она мне все говорит. И если бы она узнала, что я сейчас говорю с вами об этом, то я думаю, она убила бы себя. Но я хочу, чтобы вы поняли ее. Она не та, за кого вы, может быть, ее принимаете. Это был поцелуй самой чистой женщины в мире, мсье Карриган.

Глубоко взволнованный, Дэвид тихо ответил:

— Я знаю это. Она была возбуждена, рада, что вы не запятнали своих рук моей кровью.

Одемар улыбнулся, но это была улыбка человека, постаревшего за день на десять лет.

— Не отвечайте, мсье! Я хочу только, чтобы вы знали, что она чиста, вот как эти звезды. Конечно, это было неудачно, но слушаться голоса своего сердца не составляет греха. Вообще, все пошло шиворот-навыворот с тех пор, как вы появились. Но я никого не осуждаю, кроме…

— Кармин Фэнчет?

Одемар кивнул головой.

— Да. Я отослал ее. Мари-Анна теперь в каюте на плотах. Но даже Кармин я строго не осуждаю, мсье, потому что невозможно осуждать того, кого любишь. Разве я не прав? Вы должны это знать. Вы любите мою Мари-Анну. Разве вы осуждаете ее?

— Но это нечестно! — возмутился Дэвид. — Она ваша жена, Одемар, неужели вы не любите ее?

— Нет, люблю.

— А Кармин Фэнчет?

— И ее люблю. Они такие разные. Я люблю их обеих. Разве это невозможно для такого большого сердца, как мое?

Презрительно фыркнув, Дэвид встал и, подойдя к окну, стал смотреть на покрытую тьмою реку.

— Черный Роджер! — сказал он, не поворачивая головы. — Правосудие считает вас самым черным злодеем, какой только существует на свете. Но ваше преступление кажется мне не столь ужасным, как то, которое вы совершаете по отношению к вашей жене. Я не стыжусь признаться, что люблю ее, потому что отрицать это было бы ложью. Я так люблю ее, что готов пожертвовать всем — своей душой и телом, — если бы эта жертва могла вернуть ей вас чистым и незапятнанным тем преступлением, за которое вы угодите на виселицу.

Он не слышал, как Роджер Одемар поднялся со своего кресла и с минуту смотрел на стоявшего к нему спиной Дэвида, с трудом подавляя рвавшиеся с его уст слова. Затем повернулся и, прежде чем Дэвид успел взглянуть на него, опять подошел к двери и положил руку на ручку. Там он и остался стоять в полутени.

— Я не увижусь с вами, пока мы не дойдем до Йеллоунайфа, — сказал он. — Ни вы, ни я не знаем, что произойдет тогда. Думаю, что там вы поймете многое, что теперь вам кажется странным. Бэтиз уже объяснил вам, что вы должны бросить всякую мысль о побеге. Вы пожалеете, если не послушаетесь, мсье, как пожалею и я. Если у вас в жилах кровь, а не вода, если вы хотите понять то, что вам не понятно теперь, то ждите терпеливо. Bonne nuit, мсье Карриган!

— Покойной ночи! — ответил Дэвид.

В бледном полусвете ему показалось, что лицо Черного Роджера осветилось странной улыбкой, прежде чем он захлопнул за собой дверь и вновь оставил Дэвида одного.

Глава XXIII

Вместе с Черным Роджером ушло гнетущее одиночество, которое давило Карригана; прислушиваясь к доносившимся до него снаружи глухим звукам, он признался себе в том, что не чувствует к этому человеку той ненависти, какую ему хотелось бы чувствовать. Он был убийцей и негодяем, а Дэвиду было все же жаль его и неудержимо тянуло к нему. Он старался подавить в себе это чувство, но какой-то внутренний голос, которого он не мог заглушить, настойчиво твердил ему, что не раз хорошие, в сущности, люди совершали то, что закон называет убийством, и что, может быть, он не все понял из того, что увидел на плотах в окошко каюты. Но когда он не поддавался этому внушению, то сознавал, что все факты были против Одемара.

Но чувство одиночества прошло. Посещение Одемара глубоко его взволновало, оживив в душе его почти лихорадочное ожидание, предчувствие каких-то захватывающих событий. «Там вы поймете многое, что теперь вам кажется странным», — сказал Роджер Одемар; и эти слова были для него словно ключом, впервые приоткрывшим таинственную дверь. «Ждите терпеливо!» Ему казалось, что в стоявшей на столе корзинке слышалось легкое эхо того же самого слова — ждите! Он положил на нее руку, как на живое существо. Она была от Мари-Анны и, казалось, все еще сохраняла теплоту ее рук; когда же он снял закрывавшую ее салфетку, ему показалось, что его лица коснулось знакомое нежное дыхание. Но тотчас же он попытался рассмеяться над собой и назвать себя дураком, потому что это был всего только запах свежего печенья, сделанного ее руками.

И все же никогда он еще не чувствовал с такой полнотой ее близости. Он не пытался объяснить себе, почему с приходом Роджера Одемара словно рушились препятствия, казавшиеся непреодолимыми всего час тому назад. Тут анализ был беспомощен, ибо он знал, что в происшедшем в нем перевороте рассудок не принимал никакого участия. Но переворот произошел, и с этой минуты стал иным для него и его плен. Если раньше он думал о побеге и строил планы ареста Черного Роджера, то теперь он полон был одним напряженным желанием добраться скорее до Йеллоунайфа и замка Булэнов.

Уже далеко за полночь улегся он спать и встал вместе с зарей. Команда уже с первым солнечным лучом готовила себе завтрак. Дэвид был счастлив. Ему не терпелось, чтобы как можно скорее началась дневная работа, и, охваченный этим нетерпением, он постучал в Дверь и крикнул, что тоже хочет завтракать, но просил одного горячего кофе к тому, что принес ему в корзинке Черный Роджер.

В полдень судно миновало форт Мак-Муррей, и прежде чем солнце скрылось, Карриган увидел на западе зеленые холмы Тиквуда и вершины Березовых гор. Он громко рассмеялся, вспомнив о капрале Андерсоне и констебле Фрейзере в форте Мак-Муррей, главная обязанность которых заключалась в наблюдении за проходившими судами. Как вытаращили бы они глаза, если бы могли увидеть его сквозь запертую дверь тюрьмы. Но ему вовсе не улыбалось теперь быть открытым, а хотелось плыть все дальше и дальше; он с восторгом заметил, что команда не обнаруживает никакого намерения задержаться в пути. В полдень не было остановки, и судно остановилось лишь тогда, когда на темном ночном небе исчезли последние проблески света. Они плыли не останавливаясь шестнадцать часов и сделали не меньше шестидесяти миль. Плоты, по расчетам Дэвида, не прошли и трети этого расстояния.

То обстоятельство, что он приедет в замок Булэн на несколько дней, а может быть, и недель, раньше Черного Роджера и Мари-Анны, плывших на плотах, нисколько не ослабляло его восторга. Именно на этот промежуток времени между их и его собственным приездом он и возлагал самые большие надежды. Если только его проницательность не совсем оставила его, то за это время он, безусловно, придет к важным выводам.

День за днем продолжалось безостановочное плавание. На пятый день прошли через узкий западный пролив озера Атабаска, на четырнадцатый день судно плыло по Большому Невольничьему озеру, а на следующую ночь, как только начал сгущаться сумрак в лесах Йеллоунайфа, Дэвид понял, что они достигли наконец устья сумрачной и таинственной реки, которая текла в еще более таинственную область Черного Роджера Одемара.

В эту ночь судовая команда ликовала на берегу так, как ликуют люди, которые освободились от давивших их пут и впервые за много дней вздохнули свободно. Был сложен огромный костер и, собирая для него хворост, все хохотали, пели и кричали. Рядом с ним зажгли другой, поменьше, и вскоре зашипели, закипели над ним котелки и кастрюльки, а из громадного кофейного котла, вмещавшего в себя два галлона, поднялся ароматный пар, весело смешавшийся с запахом кедров и сосен. Дэвид чувствовал, что это всеобщее возбуждение передается и ему; не потому ли сильнее забилось у него сердце, когда он увидел, что сидевшие у костров люди внезапно вскочили на ноги и бросились навстречу каким-то незнакомцам, смутно выделявшимся на опушке тонувшего во мраке леса? Вскоре они смешались с толпой, вызвав у Дэвида догадку, что эти люди явились из замка Булэн. После этого Бэтиз с тремя другими гребцами затоптали ногами костры и отправились на судно спать. Дэвид последовал их примеру и лег в постель.

Едва первый яркий луч солнца прорезал рассветные сумерки, как костры были снова разложены, а когда Дэвид поднялся от шума многих голосов и подошел к окну, то увидел вместо прежних четырех человек целую дюжину. Когда рассвело, он убедился, что не знает ни одного из них. Вскоре он догадался, чем было вызвано их появление. До сих пор судно плыло на север все время вниз по течению. Теперь же, хотя путь лежал все так же на север, но воды Йеллоунайфа текли к югу, в Большое Невольничье озеро, а потому судно нужно было взять на буксир. Немного спустя он заметил две большие Йоркские лодки, по шести гребцов в каждой, а затем судно медленно двинулось вверх по течению.