Джеймс Кервуд – Долина молчаливых призраков. Скованные льдом сердца (страница 21)

— Я благодарен вам, Кент, за ваше мнение об этом человеке, — сказал он. — Сам не знаю почему, но вы не заставили меня… покраснеть. Видите ли, от того человека, который заменил собою Татмэна, осталась лишь одна оболочка. Что–то произошло. Я не знаю, что именно. Но… вы видите меня теперь. Я больше ни разу не возвращался к старательству. Я переродился. Я стал тем, кем стал.

— Вы и сегодня тот, кем были, когда пошли на смерть ради Мэри Татмэн! — воскликнул Кент. — То же сердце и та же душа остались с вами. Разве сегодня вы не стали бы снова бороться за нее?

Сдавленный возглас сорвался с губ Фингерса:

— Боже мой, Кент, конечно, да!

— И вот поэтому я не захотел никого видеть у себя, кроме вас, Фингерс, — подхватил Кент — Именно вам, единственному из всех живущих на земле, я решил рассказать мою историю. Захотите ли вы выслушать се? Простите ли меня за то, что я всколыхнул в вас память о самом дорогом и невозвратном? Я поступил так только затем, чтобы вы полнее смогли понять то, о чем я собираюсь вам рассказать. Я нс хочу, чтобы вы приняли это за словесную увертку или отговорку. Все намного серьезнее, Фингерс… Кто знает, может быть, это наитие? Послушайте, и сами потом скажете мне.

И Кент приступил к рассказу. Он говорил долго, и Фингерс слушал. Душа его корчилась и тянулась назад, в ту прежнюю жестокую и свирепую жизнь; он впервые за много лет тосковал»о том, чем никогда не обладал, по что безвозвратно утратил. В камере перед Кентом стоял сейчас уже не ленивый, загадочный, молчаливый Дерти Фингерс. Дух прошлого восстал наконец из долгой дремы, наполнив трепетным жаром воспоминаний его застывшую кровь. Сейчас перед Кентом стоял именно тот, прежний Фингерс — Могучий Боец, как его называли в те далекие времена. Дважды отец Лайон подходил к углу ниши, где располагались камеры и возвращался назад, услышав приглушенное и ровное звучание голоса Кента. Кент ничего не скрывал, и, когда он закончил, нечто подобное отблеску глубокого взаимопонимания и сочувствия озарило лицо Фингерса.

— Боже мой! — взволнованно воскликнул он. — Кент, я долгое время сидел там, у себя под навесом, и множество удивительных вещей проходило передо мной, но никогда я не слыхивал ничего подобного! О, если бы не моя проклятая толщина!

Он ловко спрыгнул со стула — за последние десять лет такой прыти за ним не замечали — и захохотал, как уже давно не смеялся. Он протянул толстую руку и согнул ее в локте, словно тяжелоатлет, пробующий свои мышцы.

— Старый? Никакой я не старый! Мне было всего двадцать восемь, когда случилась та история, там, в Затерянном Городе, а теперь мне только сорок восемь! Разве может быть старость в сорок восемь лет? Постарело то, что сидело, внутри меня. Клянусь, я сделаю все как надо, Кент! Я сделаю, и пусть меня даже потом повесят!

Кент едва не заключил толстяка в объятия.

— Бог да благословит вас! — хрипло воскликнул он. — Бог да благословит вас, Фингерс! Смотрите! Взгляните на это!

Он притянул Фингерса к крошечному окошку, и они вместе взглянули на реку, величественно сверкавшую под залитой солнцем яркой голубизной небес.

— Две тысячи миль, — прошептал Кент — Две тысячи миль гладкой и ровной дороги, бегущей прямо через сердце того мира, который мы с вами хорошо знаем! Нет, вы не старик, Фингерс! То, что вы узнали и пережили, призывает вас опять, точно так же, как взывает и ко мне, ибо где–то далеко существуют еще призраки Затерянного Города — призраки… и реальность.

— Призраки… и надежда, — вставил Фингерс.

— Из надежд строится жизнь, — тихо, прошептал Кент словно про себя. И затем, не отворачиваясь от окна, он нащупал рукой ладонь Фингерса и крепко сжал ее. — Возможно, мои надежды, как и ваши, никогда не сбудутся. Но как приятно думать о них, Фингерс! Смешно, не правда ли, что их имена так странно похожи: Мэри и Маретт? Послушайте, Фингерс…

В коридоре раздались тяжелые шаги. Оба отвернулись от окна, когда констебль Пелли подошел к двери камеры. Намек был довольно прозрачен: время их свидания истекло, и Фингерс ногой растолкал своего спящего пса.

Тот Фингерс, что пять минут спустя шел обратно к реке, был уже другим Фингерсом. Следом за ним торопился бесформенный и ожиревший Тогс, удивленный и приведенный в замешательство, потому что время от времени ему приходилось даже пробегать трусцой несколько шагов, чтобы не отстать от хозяина. И Фингерс не уселся в кресло под дряхлым навесом, когда добрался до своей лачуги. Он сбросил пиджак и жилетку, засучил рукава и на долгие часы погрузился в накопленные залежи покрытых пылью юридических сокровищ, хранившихся в дальних скрытых уголках Доброй Старой Королевы Бесс.

Глава 12

Все утро Кент прислушивался к диким и привольным песням, разносившимся над рекой, а теперь ему самому хотелось кричать, смеяться и излить радость и восторг в громкой песне. Он опасался, что не сумеет скрыть свое состояние от посторонних глаз, и особенно от Кедсти, если тот явится к нему с визитом. Кенту казалось, будто отблеск надежды, тлеющей в нем, обязательно выдаст себя, как бы он ни пытался сдержать его. Живительные силы этой надежды были даже более основательными теперь, чем в тот час, когда он выбирался из окна больницы, ощущая на лице дыхание свободы. Потому что тогда он не был уверен в себе. Он не испытал еще тогда своих физических сил. А в настоящий момент в его сознании неожиданно возникло сомнение, навеянное здоровой бодростью и самообладанием: может, ему просто повезло и вовсе не невезение, а счастливый случай поставил Мерсера на его пути? Ибо, имея за собой поддержку Фингерса, он обладал сейчас значительно более реальными шансами на благоприятный исход. Он не будет предпринимать рискованных головоломных авантюр, рассчитанных на немедленную улыбку фортуны. Он будет двигаться вперед к цели обдуманно, предусмотрительно и серьезно.

Кент благословлял человека, известного под именем Дерти Фингерс, которого он теперь не мог называть этим именем. Он благословлял день, когда далеко на севере услышал счастливую историю о бескорыстном самопожертвовании Фингерса. Он больше не относился к нему как к ожиревшему борову в образе человека, которым тот был в течение столь многих лет. Ибо у него на глазах произошло чудо великого пробуждения. Он видел, как душа Фингерса восстала из своего саркофага жирного мяса и студенистых мышц и снова стала молодой; он видел застоявшуюся кровь, воспламененную новым огнем. Он видел пробудившиеся чувства, дремавшие в течение долгих лет. И его отношение к Фингерсу перед лицом чудесного пробуждения было иным, чем к любому другому человеку, живущему на земле. Это отношение было чувством глубокой и искренней симпатии.

Отец Лайон опять не приходил вплоть до вечера, но зато принес новость, которая воодушевила Кента. Миссионер по дороге сделал крюк и спустился к реке, чтобы навестить Фингерса, но того под навесом не оказалось. Не было и собаки. Священник громко постучал в дверь, но ответа не получил. Куда девался Фингерс? Кент недоуменно покачал головой, чтобы отделаться от вопросов встревоженного миссионера, но сердце у него в груди радостно подпрыгнуло. Он знал! Он поделился с отцом Лайоном своими опасениями: сможет ли феноменальное знание Фингерсом законов принести ему какую–нибудь конкретную пользу? Фингерс якобы сам вскользь намекнул ему о своих сомнениях во время беседы. Коротышка миссионер ушел от Кента весьма удрученный. Он пообещал еще раз переговорить с Фингерсом и подсказать тому несколько соображений, которые пришли ему на ум. После ухода священника Кент добродушно рассмеялся. Как шокирован был бы 1е pere, если бы он мог знать то, что знал Кент!

На следующее утро отец Лайон пришел опять, и на сей раз его известия были даже более вдохновляющими для Кента. Миссионер разуверился в Фингерсе. Вчера поздно вечером, заметив в его лачуге свет, он спустился к реке, чтобы навестить адвоката. В лачуге он обнаружил троих мужчин, которые сидели, тесно сгрудившись вокруг стола во главе с Дерти Фингерсом. Один из них был Понте, метис–полукровка; второй — индеец Кину из племени Собачьих Ребер, изгнанный из своего стойбища, разместившегося вдоль ручья Сэнди–Крик; третьим был Муи, старый индеец, проводник и охотник. Кенту захотелось подпрыгнуть и закричать от восторга, ибо эти трое были лучшими следопытами на всей территории Северного Края. Фингерс не терял времени, и Кент едва удержался, чтобы не выразить вслух своего одобрения, подобно мальчишке во время празднования Четвертого июля[8]. Однако по лицу его отец Лайон едва ли мог догадаться о том, что творится в его душе. Фингерс объяснил священнику, что не может уделить ему времени для беседы относительно Кента, поскольку именно сейчас обсуждает с этими людьми договор о разработке дальних лесных участков, весьма перспективный договор, потребующий длительных разъездов. Не мог бы отец Лайон навестить его завтра утром? И вот сегодня отец Лайон пришел снова, но хижина Фингерса оказалась запертой на замок!

Весь остаток дня Кент нетерпеливо ожидал прихода Фингерса. Кедсти впервые посетил его и из вежливости выразил надежду, что Фингерс, возможно, сумеет ему помочь. Он не упоминал о Мерсере и пробыл всего пару минут, стоя в коридоре перед решеткой из железных прутьев. Во второй половине дня пришел доктор Кардиган, и они с Кентом обменялись дружескими рукопожатиями. Доктор сказал, что по приезде обнаружил ожидавшую его тяжелую работу. Мерсер оказался избитым и изуродованным до неузнаваемости, как в буквальном, так и в переносном смысле. Пять зубов у него отсутствовало, и Кардигану пришлось наложить ему семнадцать швов на лице. По мнению доктора, кто–то задал молодому англичанину основательную трепку; подмигнув Кенту, он добавил шепотом: