Джеймс Холлис – Осмысленная жизнь. Сквозь страхи – к своему предназначению (страница 2)
Начиная с 1940–1950-х годов все эти категории, которые, как провозглашалось, исходили от самих богов, были пересмотрены. Ограничения, связанные с полом, оказались одной из многих хрупких фикций. Мы знаем, что все расы смешаны, что генетически мы восходим к нескольким предкам из Центральной Африки. Мы знаем, что религии – это в основном мифосоциальные конструкции, возникающие из племенных практик, которые институционализированы для сохранения и передачи, и что онтологические притязания одного племени на самом деле ничем не лучше мифосоциальных конструкций другого. Кроме того, мы знаем, что социальные практики и этические предписания являются субъективным восприятием ценностей и не пользуются авторитетом за пределами нашего племени. В прежние времена подобная мысль привела бы любого из нас на костер, и во многих местах такое случается до сих пор[1]. Когда возникает альтернативная идея, внутренние силы психики восстают против нее, поскольку наше эго очень ненадежно и предпочитает ясность, авторитет и контроль любой ценой.
Говорить о том, что у любого из нас есть выбор, на самом деле все еще сомнительно. В то время как мы превозносим общественное согласие, упиваемся эксцентричностью и принимаем меняющиеся социальные структуры, отчеты бихевиористов, неврологов и генетиков всё больше сужают окно свободы. Действительно, чем старше я становлюсь, тем меньше становится это окно, несмотря на то что я посвятил всю жизнь учебе, путешествиям и размышлениям. Нельзя недооценивать силу бессознательного. Сознание нашего эго – то, кем мы себя считаем, – это в лучшем случае тонкая пленка, плавающая на поверхности фосфоресцирующего моря. Мы все время смотрим на мир через искажающую линзу и делаем выбор, основываясь на том, что линза позволяет нам видеть, а не на том, что находится за ее рамками.
Чем более сознательными мы становимся, тем больше замечаем влияние бессознательного, оказываемое на наш повседневный выбор. Почему в критический момент своей жизни вы поступили так, а не иначе? Зачем связались с этим человеком? Зачем повторяли семейные стереотипы? Эти вопросы приводят в замешательство, но пока мы не зададим их себе, мы останемся во власти тех сил, которые автономно действуют внутри нас. Столкнувшись с тем, что суверенитет эго не более чем фантазия, мы ощущаем настоящий страх, однако это открытие ведет нас к большей осознанности. Как вам наблюдение Карла Юнга о том, что все, что мы отвергаем внутри себя, скорее всего, настигнет нас во внешнем мире как судьба? (Только эта мысль заставляет меня продолжать эту работу.)
Я ни в коем случае не утверждаю, что наши культурные ценности, наши религиозные традиции, наши общественные обычаи неправильны, – не мне судить об этом. Они связывают нас с окружающим сообществом, дают нам чувство принадлежности к группе и ориентиры в потоке решений, которые ежедневно встают перед нами. Однако я хочу сказать, что историческая сила таких ожиданий, предостережений и запретов должна быть осознана, тщательно рассмотрена и проверена реальностью нашего жизненного опыта и внутренними побуждениями. Полученный авторитет – не важно, насколько он подтвержден историей или традицией – больше не должен управлять нами автоматически. Мы приглашены на процесс распознавания. Мы призваны задавать себе вопросы: соответствует ли это моему опыту или имеет ли смысл? Если нет, то это может быть благим и правильным для кого-то другого, но только не для меня. Соответствуют ли эти ценности, практики или ожидания глубинным стремлениям моей души? Если нет, то это отравляет меня, каким бы благом ни казалось. Открывает ли эта ценность, практика или ожидания тайну моего путешествия? Юнг как-то обмолвился в одном из писем, что жизнь – это короткая пауза между двумя великими загадками. Остерегайтесь тех, кто предлагает вам ответы. Как бы искренни они ни были, их ответы могут вам не подойти. Адаптивная лояльность к тому, что мы получили от своего окружения, может оказаться неосознанным подрывом целостности души.
Таким образом, сказать: «Выбор за вами!» – не так просто, как вам, возможно, показалось вначале. Среди множества голосов, которые в любой момент могут обратиться к вам, какой голос ваш? Какой голос исходит из глубин вашей души, а какой из комплексов и культурных шаблонов и как отличить их один от другого?
Эта смесь посланий невероятно разнообразна. Как мы вообще можем что-то выбрать? И все же раз за разом мы делаем выбор, и отказ от выбора – это, конечно, тоже выбор, имеющий свои последствия. Итак, задача этого углеродного кусочка материи, который мы называем нашим телом, этой вольфрамовой искры, которую мы называем нашей душой, состоит в том, чтобы помочь нам осознать, что мы служим жизни, делая шаг вперед, и принимать на себя ответственность, и выбирать жизнь, которая имеет для нас смысл. Выбор остается за нами, и если мы не делаем его осознанно, за нас выбирает кто-то другой – если не наша мятущаяся личность, полная комплексов, то настойчивые голоса наших предков или грохот тамтамов нашей культуры.
Наша жизнь начинается дважды: в день нашего рождения и в тот день, когда мы принимаем радикальный экзистенциальный факт, что она, несмотря на все ее ограничивающие факторы, по сути, зависит от нас самих. И в тот момент, когда мы откликаемся на это приглашение и берем на себя ответственность, мы получаем право выбора. Возможно, мир как таковой не имеет смысла – атомы собираются и разбираются в случайном порядке. Возможно, всем управляет высшее существо, чье могущество абсолютно и чей мыслительный процесс в лучшем случае кажется нам произвольным, а в худшем – непостижимым. Как бы то ни было, мы – животные, которые страдают от отсутствия смысла. Наша система производит сложную серию взаимодействий – эмоциональные реакции, сны, варьирующиеся от бурных и тревожных до трансцендентных, симптомы, паттерны, внезапные толчки, озарения, узнавания, регрессии, – а затем неизбежно снова устремляется вперед и устанавливает новые связи. И где-то во всей этой сложности кроется идея о возможности выбора. Спор о том, свободны мы на самом деле или нет, уходит корнями в туманы первобытного человеческого воображения. Но, как утверждал Жан-Поль Сартр, мы должны вести себя так,
Много лет назад одна очень вдумчивая женщина, выросшая в традиционной религиозной среде, задала мне вопрос, который разбудил ее посреди ночи: «Что, если, – сказала она, – Иисус не Бог, не Сын Божий?» Я деликатно ответил: «А что это меняет?» Конечно, я знал, что для нее это имело огромное значение. Но я продолжил: «Если бы это оказалось так, вам по-прежнему нужно было бы нести ответственность за свою жизнь. Вам по-прежнему пришлось бы ежедневно делать выбор и решать, какие ценности для вас важны».
На пути реализации этого права выбора нас ждут, по сути, два сценария. Прежде всего, рано осознав, что попытки понять, кто мы такие в этом мире, часто вызывают негативную реакцию, мы учимся обуздывать свои желания, приспосабливаться, возможно, даже прятаться и вписываться в общество. Так гораздо безопаснее. Мы, малыши в мире великанов, считаем, что миром, несомненно, управляют те, кто все знает, кто все понимает, кто контролирует ситуацию. Мы приходим в смятение, когда обнаруживаем, что наша собственная душа восстает против этих некогда защитных приспособлений, и ужасно разочаровываемся, когда осознаём, что на мировой сцене очень мало взрослых (если таковые вообще есть), которые имеют представление о том, что происходит. Наши прогнозы и ожидания со временем рассеиваются и сменяются замешательством, тревогой, цинизмом, а иногда и лихорадочным поиском авторитетов, которым можно доверять.
В утверждении, что выбор за нами, содержится одновременно и упрощение, и глубинная проблема. Продраться сквозь дебри предостережений, запретов, планов действий и приспособлений не так-то просто. И все же у каждого из нас назначена встреча с самим собой, со своей собственной душой. Придем ли мы на эту встречу и примем ли вызов – это другой вопрос. Райнер-Мария Рильке описывает эту дилемму в загадочном стихотворении «Архаический торс Аполлона». Лирический герой рассматривает обломок античной статуи Аполлона. Он исследует каждую трещину и скол, пока у него не возникает неловкое чувство, будто его тоже изучают. В заключение он говорит, казалось бы, бессмыслицу: «Ты должен жить иначе!»
Мое понимание стихотворения Рильке заключается в том, что, как только наблюдатель оказывается в присутствии чего-то грандиозного, неподвластного времени, смелого, он больше не может оставаться в ладу со своим собственным маленьким жизненным опытом. Когда мы переосмысливаем свою жизнь и видим ее такой, какой она часто бывает – управляемой страхом, мелкой, повторяющейся изо дня в день, – мы либо успокаиваем себя, отвлекаемся, либо понимаем, что что-то должно измениться. Обычно это происходит в момент прикосновения к сверхъестественному, как в стихах Рильке, или в моменты отчаяния, или в моменты, когда мир встает перед нами, заставляя нас наконец проявить себя. Для этого мы должны сделать выбор и перестать жаловаться. В такие моменты что-то меняется внутри. Мы ощущаем свою жизнь более насыщенной, чем она была в любое другое время. Мы понимаем, что не можем оставаться связанными страхом, условностями или привычкой приспосабливаться. Мы понимаем, что теперь у нас есть – и всегда был – выбор. Мы можем сказать «да» или «нет», и мы не можем сказать, что у нас нет выбора в этом вопросе.