Джеймс Хилтон – Затерянный горизонт (страница 18)

Конвей поинтересовался, случаются ли конфликты из-за женщин.

— Крайне редко — добиваться женщины, которую желает другой мужчина, считается неприличным.

— Предположим, кто-то сильно влюбился в эту женщину и ему наплевать на приличия — что тогда?

— В этом случае, достопочтенный сэр, приличия требуют, чтобы тот, другой мужчина, уступил ему эту женщину, если она изъявит свое согласие. Вы не поверите, дорогой Конвей, как успешно помогает решать подобные проблемы маломальское великодушие с обеих сторон.

Во время посещений долины Конвей удостоверился, что там царит атмосфера благожелательности и довольства, и это особенно его радовало — среди всех искусств, насколько он мог судить, искусство управления особенно далеко от совершенства. На его комплимент по поводу общественного устройства Чанг отреагировал следующим образом:

— Видите ли, мы полагаем, что идеальное управление то, при котором управляют не слишком много.

— И у вас нет никаких демократических процедур — выборов и тому подобного?

— Ни в коем случае. Наши люди будут потрясены, если им объявят, что одна политическая программа абсолютно правильная, а другая абсолютно ошибочная.

Конвей улыбнулся. Как ни странно, такая логика пришлась ему по душе.

Итак, мисс Бринклоу находила утешение в занятиях тибетским языком, Маллинсон продолжал фырчать и кукситься, а Барнард, как и раньше, поражал всех своей то ли всамделишной, то ли напускной невозмутимостью.

— Сказать по правде, жизнерадостность этого типа начинает действовать мне на нервы, — не выдержал, наконец, Маллинсон. — Могу понять, когда человек пытается сохранить присутствие духа, но его бесконечное балагурство выводит меня из себя. Если дать ему волю, он нас всех обскачет.

Конвей и сам не раз дивился, с какой легкостью американец приноровился к новой обстановке.

— Может быть, нам повезло, что он оказался таким покладистым?

— По-моему, это чертовски странно. Что вы о нем знаете, Конвей? Кто он и откуда?

— Не больше вашего. По моим сведениям, он приехал из Персии и вроде бы собирался заниматься разведкой нефти. Человек он по натуре спокойный. Когда началась эвакуация из Баскула, мне стоило большого труда уговорить его присоединиться к нам. Он согласился только, когда я сказал, что американский паспорт от пули не спасет.

— Кстати, вы видели его паспорт?

— Кажется, видел, точно не помню. А почему вы спрашиваете?

— Вы можете подумать, что я сую нос не в свое дело, — рассмеялся Маллинсон. — Мне это ни к чему — за два месяца сиденья здесь у нас никаких секретов друг от друга не останется. Уверяю, все произошло совершенно случайно, и я никому словом не обмолвился. Даже вам не хотел говорить, но раз уж так вышло, то, пожалуй, скажу.

— Понятно, так что случилось?

— Паспорт у Барнарда подложный, и он никакой не Барнард, вот что.

Конвей поднял бровь в знак интереса весьма, впрочем, далекого от беспокойства. Барнард был симпатичен ему, и только. Конвей не испытывал никакого желания дознаваться, кто он на самом деле.

— Кто же он, по-вашему?

— Чалмерс Брайант.

— Вот тебе раз! С чего вы взяли?

— Сегодня утром он обронил записную книжку, а Чанг подобрал и отдал мне. Она была набита газетными вырезками, несколько штук выпали, и я в них, признаюсь, заглянул. В конце концов, газетные вырезки — не частная собственность. Все про Брайанта и его розыски, а одна с фотографией — вылитый Барнард, только без усов.

— Вы сказали Барнарду о своем открытии?

— Нет, я вернул его собственность без звука.

— Значит, ваша единственная улика — фотография в газете?

— Пока да.

— По-моему, одно это ничего не доказывает. Разумеется, вы, может быть, и правы, я не исключаю вероятности, что он и в самом деле Брайант. Теперь ясно, почему он так радовался, очутившись здесь — лучшего убежища не сыскать.

Маллинсон был заметно разочарован такой спокойной реакцией на сенсационную, по его мнению, новость.

— Что вы собираетесь предпринять? — спросил он.

Конвей на миг задумался.

— Понятия не имею. Скорее всего, ничего. Да и что можно предпринять?

— Послушайте, черт побери, если этот человек Брайант…

— Дорогой мой, даже если он император Нерон, в данный момент это не имеет никакого значения! Праведник он или мошенник, мы обязаны терпимо относиться друг к другу, пока находимся здесь. Становиться в позу совершенно бесполезно. Если я заподозрил бы что-нибудь в Баскуле, то, конечно, попытался бы связаться с Дели — это была бы моя прямая служебная обязанность. А сейчас я могу считать себя свободным от служебных обязанностей.

— Довольно наплевательская позиция, вам не кажется?

— Наплевательская или нет, главное, разумная.

— Короче говоря, вы рекомендуете мне позабыть о моем открытии?

— Скорее всего, это не в ваших силах, но я совершенно уверен, что для нас обоих лучше об этой истории помалкивать. Не ради Барнарда, Брайанта или кто он есть, а чтобы не влипнуть в чертовски неловкую ситуацию, после того как мы выберемся отсюда.

— Вы хотите сказать, что надо позволить ему улизнуть?

— Я бы сформулировал это немного иначе — удовольствие ловить его лучше доставить кому-то другому. Прожив с человеком бок о бок несколько месяцев, как-то неловко звать полицию с наручниками.

— Не согласен! Этот человек матерый мошенник — многие мои знакомые разорились из-за него.

Конвей пожал плечами. Он восхищался прямолинейностью Маллинсона, который видел все в черно-белом цвете. Школьный кодекс поведения суров, но прост. Раз человек нарушил закон, долг окружающих передать его в руки правосудия — при условии, что нарушен закон, который нарушать не положено. Именно таким был закон, касающийся чеков, акций и финансовых ведомостей. Брайант преступил его, и хотя Конвей особенно не следил за перипетиями этого дела, у него сложилось впечатление, что скандал разыгрался грандиозный. Огромная финансовая корпорация Брайанта в Нью-Йорке обанкротилась, и убытки составили около ста миллионов долларов — рекордный крах, даже в мире, помешанном на рекордах. Так или иначе — Конвей не был сведущ в финансовых делах — Брайант занимался аферами на Уолл-стрите. Было выписано распоряжение о его аресте, он бежал в Европу, и в пять-шесть стран разослали ордера об экстрадиции.

— Если хотите последовать моему совету, — промолвил наконец Конвей, — ничего никому не говорите. Не ради Барнарда, ради нас. Конечно, можете утешаться тем, что, может быть, он все-таки совсем другой человек.

Однако он оказался именно тем самым Брайантом, и это выяснилось в тот же вечер после ужина. Чанг только что откланялся; мисс Бринклоу занялась тибетской грамматикой; трое мужчин остались лицом к лицу за сигарами и кофе. Разговор за ужином не клеился, словоохотливый китаец несколько раз тактично поддерживал его, а теперь, когда он ушел, наступало неловкое молчание.

Барнард — редкий случай, — похоже, истощил весь свой запас анекдотов. Конвей почувствовал, что Маллинсон не в силах относиться к американцу так, будто ничего не случилось, и Барнард, видимо, что-то заподозрил. Внезапно американец отшвырнул сигару в сторону.

— Думаю, вам известно, кто я такой.

Маллинсон зарделся, как девушка, а Конвей с обычной своей невозмутимостью произнес:

— Да, мы с Маллинсоном догадываемся.

— Идиотская беспечность — надо же мне было оставить вырезки на виду…

— С кем не бывает.

— Вы так спокойно реагируете — уже кое-что.

Снова наступило молчание, которое немного погодя нарушил хриплый голос мисс Бринклоу:

— Я действительно не знаю, кто вы такой мистер Барнард, хотя с самого начала подозревала, что вы путешествуете инкогнито.

Все недоуменно уставились на нее, а она продолжала:

— Помнится, мистер Конвей сказал: «Нас всех в газетах пропечатают», а вы в ответ: «Ко мне это не относится». Я тогда и подумала, что, наверное, Барнард не настоящее ваше имя.

Возмутитель спокойствия зажег сигару и едва заметно улыбнулся.

— Мадам, — произнес он после долгой паузы. — Вы первоклассный детектив и приличное словечко подобрали — я действительно путешествую инкогнито. Умри — лучше не скажешь. А на вас, ребята, я совсем не в обиде, что вы меня вычислили. Пока никто ничего не подозревал, так бы и шло, но в этой катавасии чего мне перед вами нос задирать. Вы меня приняли как своего, и я вас не подведу. Раз уж вышло всем вместе бедовать, значит, надо помогать друг дружке. А как дальше обернется, поживем — увидим.

Слова Барнарда показались Конвею чрезвычайно разумными, и он взглянул на американца с любопытством и даже, как ни странно, с известной долей уважения. Удивительное дело: вот этот добродушный и неунывающий толстяк — международный аферист номер один. Будь он немного пообразованней, мог бы сойти за преуспевающего директора какой-нибудь приготовительной школы. За его жовиальностью угадывались следы недавних передряг, но она не была наигранной. Внешность этого человека не обманывала — он действительно был, что называется, «добрым малым» — ягненком по натуре и акулой лишь в силу своей профессии.

— Я уверен, что это самый лучший вариант, — произнес Конвей.

Барнард рассмеялся. Видимо, у него еще оставались какие-то нерастраченные запасы юмора.

— Это надо же такой фортель выкинуть! — воскликнул он, растягиваясь в кресле. — Чертова гонка через всю Европу, в Турцию, в Персию, потом в этот городишко-один домишко! Полиция следом — чуть не зацапали меня в Вене. На первых порах азарт берет, но потом нервы шалить начинают. Зато уж в Баскуле я отдышался как следует, думал, там, где революция, опасаться нечего.