Джеймс Хэрриот – О всех созданиях (страница 87)
В том, как генерал шагнул к Зигфриду, казалось, было что-то заискивающее.
– Фарнон, дорогой мой, как поживаете? Рад вас видеть. Разрешите представить вас моей жене, миссис Тремейн и полковнику Тремейну.
Полковник на удивление выдавил из себя кривую улыбку, но я сосредоточил внимание на реакции дам. Миссис Рэнсом, глядя снизу вверх на склонившегося к ней Зигфрида, буквально растаяла. Казалось невероятным, что эта грозная крепость рухнет при первом же залпе, но случилось именно это. Суровые складки исчезли с ее лица, сменившись широчайшей улыбкой, придавшей ей сходство с чьей-то милой старой мамочкой.
На миссис Тремейн Зигфрид подействовал по-иному, но не менее эффектно. Когда внимательные серые глаза скользнули по ней, она словно бы увяла и что-то вроде болезненно-сладкой судороги пробежало по ее лицу. Она справилась с собой, но, когда Зигфрид обернулся к мужчинам, поглядела на него с тоскливой жадностью.
Я начал яростно плескать херес в рюмки. Ну вот опять, черт подери! Все то же самое. А ведь он не сделал ровно ничего. Просто поглядел на них. Черт, это несправедливо!
Общество допило херес, мы вышли из дома и водворились в «ровер» Зигфрида; после целого утра подневольных трудов Тристана, орудовавшего шлангом и шагренью, автомобиль сиял, как зеркало. Зигфрид, сев за руль, изящно простер руки к брату, и мы тронулись. Я невольно почувствовал, что единственный предмет, вносящий дисгармонию, – это я, неловко притулившийся на маленьком откидном сиденье лицом к двум армейским начальникам, которые сидели, словно проглотив кочергу. Поля их котелков располагались строго горизонтально. Миссис Тремейн между ними изумленно созерцала затылок Зигфрида.
Мы перекусили на ипподроме – с копченой лососиной, холодным цыпленком и шампанским Зигфрид обходился с непринужденностью старого знакомого. И было совершенно очевидно, что он одерживал победу за победой, беседуя с мужчинами о скачках как знаток и в равных долях распределяя свое обаяние между их женами. Грозная миссис Рэнсом прямо-таки кокетливо хихикала, когда он делал пометки на ее программке. Если его контракт с ассоциацией действительно зависел от его поведения на ипподроме и решение принималось бы в эту минуту, его кандидатура была бы поддержана единогласно.
Потом мы спустились посмотреть на лошадей, участвующих в первом заезде, и Зигфрид просто расцвел, озирая открывшееся перед нами зрелище. Толпы зрителей, вопящие букмекеры, красивые лошади. Их жокеи, миниатюрные, колоритные крепыши, переговаривались с тренерами. Зигфрид выпил ровно столько шампанского, чтобы его восприятие обострилось, и он был идеальным воплощением человека, с неколебимой уверенностью предвкушающего на редкость удачный день.
К нам, посмотреть первый заезд, присоединился Мерриуезер, местный ветеринар. Зигфрид был с ним шапочно знаком, а потому они продолжали беседовать и после конца заезда, как вдруг был поднят сигнал: «Вызывается ветеринар», и тут же к Мерриуезеру подбежал какой-то человек.
– Лошадь, которая поскользнулась на последнем повороте, все еще лежит и вроде бы не может встать.
Мерриуезер бросился к машине, стоявшей в полной готовности на дорожке за барьером. Он обернулся к нам:
– Хотите со мной? Вы оба?
Зигфрид вопросительно взглянул на дам и на генерала с полковником, получил в ответ милостивые кивки, и мы поспешили за нашим коллегой.
Несколько секунд спустя мы уже неслись к последнему повороту. Мерриуезер отчаянно вцепился в руль, когда колеса запрыгали по дерну, и проворчал себе под нос:
– Черт! Надеюсь, это не перелом. Ненавижу пристреливать лошадей!
То, что мы увидели, прибыв на место, ничего хорошего не сулило. Поблескивая глянцевитой шерстью, лошадь лежала на боку совершенно неподвижно. Только ребра тяжело поднимались и опускались в такт затрудненному дыханию.
Возле ее головы стоял на коленях жокей. Из рассеченного лба у него текла кровь.
– Сэр, как по-вашему, нога у него сломана?
– Поглядим. – Мерриуезер начал ощупывать вытянутые ноги коня, проводя сильными пальцами по одной кости за другой, осторожно сгибая суставы – скакательный, коленный, плечевой, запястный. – Все в порядке. Переломов нет, это твердо. – Внезапно он указал на голову. – Посмотрите на его глаза.
Мы посмотрели. Они остекленели, глазные яблоки подергивались, хотя и еле заметно.
– Сотрясение мозга? – сказал Зигфрид.
– Бесспорно. Он просто стукнулся головой. – Мерриуезер поднялся с колен, лицо у него прояснилось. – Давайте-ка перевернем его на грудь. Думаю, с небольшой помощью он сумеет встать.
Желающих помочь в толпе зрителей нашлось с избытком, и коня без особого труда перекатили так, что он теперь опирался на грудную кость, вытянув передние ноги. Пролежав в этой позе минуты две, он кое-как поднялся на ноги и стоял пошатываясь. Подошел грум и увел его.
Мерриуезер засмеялся:
– Ну, кажется, обошлось. Хороший конь. Думаю, ему надо отдохнуть, и все будет в порядке.
Зигфрид открыл было рот, чтобы ответить, но тут из-за барьера до нас донеслось настойчивое «эй! эй!». Мы оглянулись. Грузный краснолицый мужчина энергично махал нам руками.
– Эй! Эй! – повторял он. – Пойдите-ка сюда на минутку.
Мы подошли. Что-то в лице толстяка заинтересовало Зигфрида. Он пристально всмотрелся в широко улыбающееся пухлое лицо, в слипшиеся прядки черных волос, упавшие на лоб, и вдруг радостно воскликнул:
– Господи помилуй! Стьюи Брэннан! Джеймс, познакомьтесь еще с одним коллегой – мы вместе учились в колледже!
Зигфрид много рассказывал мне о Стьюи Брэннане. Так много, что мне казалось, будто я пожимаю руку старому другу, которого никогда не забывал. Порой мы с Зигфридом просиживали за бутылкой вина в гостиной Скелдейл-хауса чуть не до утра, предаваясь воспоминаниям о временах нашей юности, рассказывая друг другу о колоритных личностях, с которыми нас сводила судьба. Я вспомнил, как он рассказывал, что намного обогнал Стьюи и получил диплом, пока Стьюи еще корпел на третьем курсе. По словам Зигфрида, Стьюи был начисто лишен честолюбия, не любил заниматься и предпочитал ходить небритым и немытым, – короче говоря, по мнению Зигфрида, он принадлежал к тому типу молодых людей, которые редко чего-то добиваются в жизни. Но в нем была какая-то трогательность: безыскусственность ребенка, огромная, всеобъемлющая симпатия ко всем людям, неугасимый оптимизм.
Зигфрид крикнул Мерриуезеру:
– Пожалуйста, если вас не затруднит, передайте моим друзьям, когда вернетесь, мои извинения, хорошо? Мне надо кое-кого повидать. Я задержусь только на несколько минут.
Мерриуезер помахал нам, сел в свою машину и поехал назад, а мы нырнули под барьер.
Зигфрид ухватил толстяка за локоть:
– Пошли, Стьюи! Где тут можно выпить?
Протирка стекол дохлой курицей
Мы вошли в длинный бар с низким потолком под трибуной, и я испытал некоторый шок. Мы находились под самыми дешевыми местами, так что картина была несколько иной, чем в ресторане за ложами. Ели и пили тут в основном стоя, а выбор блюд исчерпывался пирожками и сосисками в тесте.
Зигфрид проложил себе дорогу к стойке и вернулся с тремя стопками виски. Мы сели за один из малочисленных столиков – колченогий, с металлическим верхом. За соседним столиком субъект с хищной физиономией штудировал «Спортивную газету», вгрызаясь в рулет со свининой и запивая его огромными глотками из пинтовой кружки.
– Ну а теперь, мой мальчик, – сказал Зигфрид, – что ты поделывал последние шесть лет?
– Ну-у, дай сообразить, – сказал Стьюи и рассеянно, одним глотком покончил со своим виски. – После того как ты разделался с колледжем, экзамены я сдал довольно скоро, и в целом не так уж плохо, хотя хирургию только с третьего захода. Короче говоря, четыре года назад я получил право измываться над бессловесными животными. И с тех пор больше скитался. Север, юг и даже полгода в Ирландии. Все пытался найти место с доходами, на которые можно прожить. На три-четыре фунта в неделю не пороскошествуешь, когда у тебя на руках семья.
– Семья? Так ты женился?
– Еще как! Помнишь малютку Мег Гамильтон? Я приходил с ней на танцульки в колледже. Мы поженились, когда я был на последнем курсе. Теперь у нас пятеро детей и шестой на подходе.
Зигфрид поперхнулся виски.
– Пятеро детей! Побойся Бога, Стьюи!
– Так это же чудесно, Зигфрид! Наверное, ты удивляешься, как мы вообще существуем. Объяснить это я тебе не могу. Сам не понимаю. Но как-то справлялись и были счастливы. А теперь, думается, все будет хорошо. Пару месяцев назад я прибил свою дощечку в Хенсфилде, и дела идут хорошо. На прожитие хватает, а больше-то и не надо.
– Хенсфилд? – повторил Зигфрид, и мне представился угрюмый город, типичный для Западного Райдинга, – облезлые кирпичные джунгли, щетинящиеся фабричными трубами. Совсем другой Йоркшир. – Полагаю, работаешь ты с мелкими животными, – добавил Зигфрид.
– Угу. Снискиваю свой хлеб насущный почти исключительно тем, что отделяю местных котов от их причиндалов. Благодаря мне хенсфилдские кошечки могут гулять по улицам, не опасаясь покушений на их добродетель.
Зигфрид засмеялся и поймал за локоть единственную официантку этого заведения, пробегавшую мимо. Она обернулась, сердито хмурясь, готовая поставить нахала на место, но, едва взглянув на него, улыбнулась: