Джеймс Хэрриот – О всех созданиях (страница 52)
Толстяк, продолжая улыбаться нам со своего яичного ложа, что-то выкрикивал, но в поднятом курами содоме расслышать его было нелегко. Мне удалось уловить отдельные фразы:
– Очень сожалею… вина, безусловно, моя… я возмещу…
Слова дышали бодростью, а куры пробегали по его сияющей физиономии, и по его одежде медленно расползались потеки желтков.
Тристан, напрягшись, сумел открыть дверцу и был отброшен назад хлынувшим наружу потоком кур. Некоторые галопом унеслись вдаль, где и исчезли, их менее склонные к приключениям товарки принялись философски что-то клевать на обочине.
– Вы не ранены?! – проорал Тристан.
– Нет-нет, молодой человек. Я не пострадал. Пожалуйста, за меня не тревожьтесь. – Толстяк тщетно пытался приподняться с хлюпающей яичной массы. – Э-э-а… очень сожалею, но я заплачу что следует, не беспокойтесь.
Он протянул роняющую желтые капли руку, и мы помогли ему выбраться на шоссе. Одежда его напиталась яичной смеси, к шевелюре и усам прилипли скорлупки, но апломба он не утратил ни на йоту. Он просто излучал уверенность – ту самую уверенность, решил я, с какой попытался обогнать мчащийся фургон. Он положил руку на плечо Тристана:
– Объяснение-то самое простое, знаете ли? Мне солнце слепило глаза.
Было двенадцать, солнце стояло в зените, толстяк двигался прямо на север, но какой толк был спорить с ним?
Мы подняли помятые дверцы с шоссе, уложили их в «ровер» и поехали в Сортон, полечили корову с послеродовым парезом и вернулись в Дарроуби. Тристан одарил меня единственным полным отчаяния взглядом, расправил плечи и твердым шагом вошел в спальню брата. Я последовал за ним.
Зигфрид явно разболелся еще больше. Лицо у него раскраснелось от жара, горящие глаза запали в глазницы. Он не шевельнулся, когда Тристан встал в ногах кровати.
– Ну, как вы там? – еле слышно прошептал он.
– Прекрасно. Когда мы уезжали, корова уже встала. Только одно: кое-что произошло с машиной.
Зигфрид хрипло дышал, глядя в потолок, но тут хрипение оборвалось, словно его выключили. Воцарилась жуткая тишина, затем у абсолютно неподвижной фигуры вырвались два придушенных слова:
– Что произошло?
– Я не виноват. Один тип обгонял фургон и не успел. Задел «ровер».
Вновь тишина, затем вновь шепот:
– Большие повреждения?
– Переднее и заднее крылья сильно помяты, и, боюсь, обе левые дверцы сорваны.
Словно под воздействием мощной пружины, Зигфрид подскочил и сел на постели совершенно прямо. Казалось, будто вдруг ожил труп. Впечатление это еще усиливалось, потому что бинты компресса развязались и саваном свисали от запавших щек. Рот разинулся в абсолютно беззвучном вопле:
– Идиот чертов! Ты уволен!
Он хлопнулся на подушку, будто механизм заработал в обратном направлении, и замер в неподвижности. Мы испуганно смотрели на него, но, когда вновь послышалось хриплое дыхание, на цыпочках вышли из спальни.
На площадке Тристан надул щеки и вытащил сигарету из пачки.
– Щекотливая ситуация, Джим, но ты знаешь, чтó я всегда говорю. – Он чиркнул спичкой и блаженно затянулся. – Обычно все оказывается много лучше, чем ожидаешь.
Очень милая девушка
Многие фермы не оповещают проезжих о своем названии, а потому было очень приятно увидеть на воротах надпись большими черными буквами: «Хестон-Грейндж».
Я вылез из машины и поднял щеколду. Ворота тоже были в полном порядке – створки распахнулись сами и тем избавили меня от необходимости открывать их, подпирая плечом. У подножия склона я увидел солидный дом из серого камня и с парой эркеров, которые добавил какой-то преуспевающий владелец в викторианские времена.
Он стоял на ровном лугу в излучине реки, и сочная зелень травы, безмятежное плодородие окружающих полей резко контрастировали с суровыми холмами на заднем плане. Могучие дубы и вязы укрывали дом, а нижняя часть склона густо поросла соснами.
Я направился к службам, как обычно громким голосом возвещая о своем приезде. Подходить к двери дома, стучать и спрашивать хозяина не полагалось – некоторые усматривали в таком вопросе завуалированное оскорбление. Хорошего фермера застать дома можно только за завтраком, обедом и ужином. Но на мои крики никто не отозвался, а потому я все-таки поднялся на крыльцо и постучал в дверь под потемневшей от времени каменной аркой.
– Войдите! – сказал чей-то голос.
Я открыл дверь и очутился в огромной, выложенной широкими плитами кухне, где с потолка свисали окорока и большие куски копченой грудинки. Темноволосая девушка, в клетчатой блузке и зеленых полотняных брюках, месила тесто в квашне. Она посмотрела на меня и улыбнулась:
– Извините, что я не могла вам открыть. Но у меня неотложное дело. – И подняла руки, по локоть выбеленные мукой.
– Пустяки. Моя фамилия Хэрриот. Я приехал посмотреть теленка. Он, кажется, охромел?
– Да, мы думаем, что он сломал ногу. Наверное, на бегу неудачно ступил в ямку. Если вы минуту подождете, я вас провожу. Отец с работниками в поле. Да, кстати, я же не назвалась! Хелен Олдерсон.
Она вымыла руки, вытерла их и достала пару резиновых сапожек.
– Домеси тесто, Мег, хорошо? – сказала она старухе, которая вошла в кухню из внутренней двери. – Мне надо показать мистеру Хэрриоту теленка.
Во дворе она со смехом обернулась ко мне:
– Боюсь, нам придется порядочно прогуляться. Он в верхнем сарае, вон там, видите? – И указала на приземистое каменное строение почти у самой вершины холма.
Как хорошо мне были знакомы эти «верхние сараи», принадлежность любой фермы, расположенной в холмах! Взбираясь к ним, я успевал как следует размять ноги. Их использовали для хранения сена и разного инвентаря, а при необходимости в них укрывался скот с верхних пастбищ.
Я посмотрел на девушку:
– Ничего. Я не против такой прогулки. Совсем не против.
Мы пошли через луг к узенькому мосту через речку, и, переходя его следом за моей проводницей, я подумал, что новомодная манера женщин носить брюки во многих отношениях заслуживает полного одобрения, хотя и возмущает людей с консервативными взглядами. Тропинка вела вверх через сосновый лес, где между темными стволами дрожали узоры солнечного света. Шум реки замирал в отдалении; наши ноги неслышно ступали по ковру опавшей хвои, и прохладную тишину нарушали только птичьи трели. Мы шли быстро и через десять минут опять оказались под жаркими лучами солнца на открытом вересковом склоне. Тут тропа круто устремилась вверх, огибая каменные выступы. Я уже пыхтел, но девушка шагала по-прежнему легко и быстро. Наконец мы добрались до ровной вершины, и я с облегчением вновь увидел сарай.
Приоткрыв створку двери, я с трудом рассмотрел своего пациента в полумраке, душном от аромата сена, громоздившегося до самого потолка. Теленок выглядел очень маленьким, и, когда он попытался сделать несколько шагов на трех ногах, вид у него был самый жалобный: одна из передних ног беспомощно болталась, задевая солому, усыпавшую пол.
– Вы не подержите ему голову, пока я буду его осматривать? – попросил я.
Девушка умело ухватила теленка одной рукой под мордочку, другой – за ухо. Пока я ощупывал ногу, малыш весь дрожал, испуганный и несчастный.
– Что же, диагноз вы поставили верно. Простой перелом, правда и лучевой, и локтевой кости, но они почти не сместились, и с гипсовой повязкой все скоро будет в порядке.
Я открыл сумку, достал гипсовые бинты, набрал в ведро воды из бившего неподалеку ключа, намочил один бинт и наложил повязку, потом намочил второй, потом третий, пока нога от локтевого бугра до запястья не оказалась в белом быстро твердеющем лубке.
– Подождем несколько минут, чтобы гипс схватило как следует, а потом малыша можно будет пустить на свободу.
Я то и дело постукивал по гипсу, пока не убедился, что он стал совершенно каменным, и тогда сказал:
– Ну вот и все. Его уже можно не держать.
Девушка отпустила руки, и теленок засеменил прочь.
– Посмотрите! – воскликнула она. – Он уже наступает на эту ногу. И очень приободрился, верно?
Я удовлетворенно улыбнулся. Теперь, когда концы сломанных костей были плотно соединены, теленок больше не испытывал боли, и гнетущий страх, который у животных всегда сопутствует физическим страданиям, исчез как по волшебству.
– Да, – начал я, – он действительно очень оживился… – Тут мой голос утонул в густом мычании, и в голубом квадрате над нижней створкой двери появилась огромная голова.
Два больших темных глаза с тревогой уставились на теленка; он тоненько замычал, и начался оглушительный дуэт.
– Это его мать! – объяснила девушка, стараясь перекричать их. – Она, бедняга, все утро тут бродила, не понимая, что мы сделали с ее теленком. Она просто не выносит, когда ее с ним разлучают.
– Ну, теперь ее можно впустить, – сказал я и отодвинул засов.
Могучая корова ринулась в сарай, чуть не сбив меня с ног, и принялась тщательно обнюхивать теленка, толкала его мордой и испускала низкие горловые звуки. Малыш с большим удовольствием подвергался этому осмотру, а потом, когда корова успокоилась, прихрамывая, добрался до вымени и начал жадно сосать.
– Ну, аппетит к нему быстро вернулся, – сказал я, и мы засмеялись. Я бросил пустые жестянки из-под бинтов в сумку и закрыл ее. – Ему придется носить повязку около месяца. Позвоните тогда, и я приеду снять ее. А пока приглядывайте, чтобы кожа у края гипса не воспалилась.