Джеймс Хэрриот – О всех созданиях (страница 229)

– Сиди там, где сидишь, – сказал он. – Теперь можешь взять команду на себя.

Я уставился на него через очки.

– Что?..

– Я сказал: командуй.

– Вы хотите сказать, чтобы я сам?.. В одиночку?

– Да, конечно. После посадки и рулежки заходи ко мне, я буду в диспетчерской руководителя полетов.

Он повернулся и пошел прочь по траве. И не оглянулся.

Через несколько минут к тому месту, где я, дрожа, сидел в самолете, подошел механик. Он сплюнул на траву, а затем с глубоким недовольством поглядел на меня.

– Послушай, старина, – сказал он. – Хороший тебе достался самолет.

Я кивнул в знак согласия.

– Я не хочу, чтобы он разбился, понимаешь?

– Понимаю.

Он в последний раз с неодобрением посмотрел на меня и пошел к пропеллеру.

Я был в панике, но не забыл предполетную процедуру, которую в меня постоянно вдалбливали. Я никогда не думал, что мне придется выполнять ее по-настоящему, но сейчас я машинально проверил рычаги управления, рули высоты и направления, элероны. Подача топлива включена, остальные тумблеры выключены, газ на минимуме. Теперь тумблеры включить, газ на самый малый.

– Контакт! – заорал я.

Механик дернул пропеллер, и двигатель зарычал. Я подвинул сектор газа на полный, и мотылек запрыгал по траве. Я подал ручку от себя, чтобы оторвать хвост, а затем потянул ее на себя, прыжки прекратились, мы мягко поднялись в воздух, а под нами быстро пронеслось здание столовой в конце летного поля.

Я был охвачен чувством возбуждения и триумфа. Невозможное случилось. Я самостоятельно поднялся в воздух, я летел, на этот раз действительно летел. Я был так уверен, что у меня ничего не получится, а теперь чувство облегчения переполняло меня. Оно опьяняло меня, и какое-то время я летел, глупо улыбаясь сам себе.

Когда я пришел в себя, то с радостью посмотрел вниз. Наступало время поворачивать, но я смотрел вниз, и холодная реальность начала накатываться на меня. Я ничего не мог узнать на пестром ковре подо мной. И все казалось меньше, чем обычно. С пересохшим ртом я посмотрел на альтиметр. Я забрался существенно выше семисот метров.

И вдруг я понял, что крики пилота Вудхэма имели смысл: он говорил дело, давал мне добрые советы, но, как только я взлетел самостоятельно, я тут же про них забыл. Я не нацелился на облако, я не следил за гирогоризонтом, я не смотрел на альтиметр. И я заблудился.

Это было ужасное ощущение, чувство полной изоляции. Я отчаянно оглядывал огромные пестрые пространства подо мной в поисках знакомого ориентира. Как следует поступать в подобной ситуации? Парить над Южной Англией, пока не найду какое-нибудь подходящее поле, чтобы сесть, а затем унизительно возвращаться в Уинкфилд? Но в этом случае я буду выглядеть полным идиотом и мне представится прекрасный шанс разбить столь любимый механиком самолет и, может быть, разбиться самому.

Я подумал, что так или иначе я уже сделал себе имя. Время от времени у нас случались забавные происшествия с курсантами: многие страдали морской болезнью и их тошнило прямо в кабине, один врезался в изгородь, еще один нарезал семь кругов вокруг летного поля во время своего первого самостоятельного полета. Он не мог собраться с духом и сесть, а его инструктор обливался на земле потом и проклинал его на чем свет стоит. Но никто не терялся так, как я. Никто не улетал в чистое небо и не возвращался потом пешком без самолета.

Мое видение предстоящей мне участи начинало приобретать реальные черты, а сердце билось как бешеное, когда в отдалении я увидел знакомые очертания любимой зрительской трибуны Аскота. Я едва не зарыдал от радости, повернул в ее сторону и через несколько минут закладывал вираж над ее крышей; я часто выполнял его в последнее время.

И тут далеко внизу мне навстречу полетели деревья, окружавшие летное поле, и полосатый указатель направления ветра. Но я все еще был слишком высоко и не мог кинуть машину вниз, чтобы вовремя попасть на полосу; мне придется сделать еще один круг.

Меня охватило чувство глубокого стыда. На земле все наблюдают за мной, и кое-кто от души посмеется над тем, как Хэрриот промахнулся, пролетев в нескольких сотнях метров от полосы, и уходит в облака на второй круг. Но о чем я думаю? Есть же способ быстрого снижения, и да здравствует пилот Вудхэм! Благодаря ему я знаю, как это делается.

Враздрай руль направления и ручку! Он сотни раз учил меня тому, боковому, скольжению, и я выполнил его теперь так твердо, как только мог, направив самолет камнем вниз, навстречу деревьям.

И у меня получилось! Зеленый перелесок бросился мне навстречу, и не успел я подумать, как уже очутился чуть ли не в ветвях. Я выпрямил самолет и направил его к длинной полоске травы. На пятнадцати метрах от земли я вновь выпрямил его, затем медленно подал ручку вперед, а когда самолет почти коснулся поля, я резко упер ее себе в живот. Шасси, чуть дернувшись, коснулось земли, и я с помощью руля направления вел самолет прямо вплоть до остановки. Затем я зарулил на стоянку, вылез из кабины и отправился в диспетчерскую.

Пилот Вудхэм сидел за столом с чашкой в руке. Когда я вошел, он поднял глаза. Он уже снял летный комбинезон и теперь был в форменной рубашке с нашивкой в виде крыльев на рукаве – предмет, о котором мы все мечтали, – и ленточкой Креста за службу в Королевских ВВС.

– A-а, Хэрриот, а я кофе пью. Присоединяйся.

Я сел, и он подвинул мне чашку.

– Я видел твою посадку, – сказал он. – Прекрасно выполнена.

– Спасибо, сэр.

– А боковое скольжение, – уголок его рта двинулся вверх, – очень хорошо, просто мастерски.

Он протянул руку за кофейником и продолжил:

– Ты сделал все очень хорошо, Хэрриот. В самостоятельный полет всего только после девяти часов с инструктором. Неплохо, а? Великолепно! Правда, у меня никогда не было ни малейшего сомнения на твой счет.

Кофейник замер над моей чашкой.

– Тебе как – черный или с молоком?

Номер 87 становится матерью

В нашем звене из пятидесяти курсантов я стал третьим, совершившим самостоятельный полет, и это явилось предметом моей особой гордости, поскольку многим из моих друзей было по восемнадцать-девятнадцать лет. Они не говорили этого, но у меня часто возникало ощущение, что им кажется нелепым мое пребывание в летной школе, так как мне уже далеко за двадцать, у меня есть жена и ребенок. А я прекрасно справился с этим испытанием.

Конечно, они были правы по многим причинам. Меня тянуло назад, к дому, сильнее, чем их. Когда на ежедневном утреннем разводе сержант раздавал письма, я всегда прятал свои, чтобы, улучив минуту, в одиночестве почитать о том, как растет Джимми, сколько он весит, как проявляется его выдающийся интеллект, даже гениальность, которые Хелен уже видела в нем.

Я скучал по его детству, и это печалило меня. Я так сожалел, потому что оно бывает только однажды и проходит так быстро. Но у меня до сих пор хранятся связки писем, в которых его гордая мать рассказывала о каждом замечательном эпизоде его жизни, и теперь, когда я перечитываю их, мне кажется, что я сам был им свидетелем.

Иногда эти письма до боли напоминали мне о приятной домашней жизни, но случалось, когда жизнь в Дарроуби была не совсем приятной.

Пожалуй, хуже всего были вызовы на рассвете зимой. Сколько раз, протирая слипающиеся глаза, входил я в коровники к телящейся корове, когда стрелки еще не добрались до шести, но на ферме мистера Блэкберна кое-что противоречило обычной рутине. И даже не кое-что, а очень многое.

Во-первых, обычно меня встречал встревоженный фермер и спешил сообщить, как идет теленок и когда начались схватки, но на этот раз я почувствовал себя незваным гостем. Во-вторых, я привык к коровникам с булыжным полом, где дрожащий свет керосинового фонаря падал на деревянные перегородки и на спины нескольких коров, но сейчас передо мной тянулся залитый ярким электрическим светом бетонный проход, а по сторонам его – два словно бесконечных ряда коровьих задов, разделенных перегородками из металлических труб. В-третьих, вместо обычной утренней тишины здесь гремели подойники, ритмично пульсировали доильные аппараты и вопили громкоговорители. Везде суетились люди в белоснежных халатах и колпаках, и никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Большая молочная ферма, какие тогда только-только появлялись в здешних краях. Вместо одинокой фигуры на трехногом табурете, вжимающейся щекой в коровий бок и извлекающей журчащие струйки молока, тут кружил безликий хоровод.

Я стоял на пороге, а во дворе позади меня из черноты вверху сыпал какой-то особенно холодный снег. Чтобы приехать сюда, я покинул теплый уют супружеской постели, и мне казалось, что со мной могли хотя бы поздороваться. Тут я заметил, что мимо с подойником в руке рысцой пробегает хозяин.

– Э-эй, мистер Блэкберн! – крикнул я. – Вы мне звонили… У вас корова телится?

Он остановился и посмотрел на меня непонимающими глазами.

– А?.. Ну да… Она вон там…

Он показал на светло-рыжую корову дальше по проходу. Узнать ее было легко – только она одна лежала на полу.

– Давно началось? – спросил я, переводя взгляд на мистера Блэкберна, но он уже убежал.

Я кинулся за ним, нагнал его в молочной и повторил свой вопрос.

– Ей бы вчера надо было опростаться. Вроде что-то не так. – Он начал сливать молоко из подойника через охладитель в большой бидон.