Джеймс Хэрриот – О всех созданиях (страница 211)

Следом я надевал кожаный шлем и летные очки, затем пристегивал парашют, продевая лямки между ног и на плечи и застегивая их на груди. После этого я шагал к стоящему на зеленой траве дому, где расположились службы руководителя полетов.

Там меня ждал военный пилот Вудхэм. Ему предстояло учить меня, и он с тревогой смотрел на меня, как будто ему не нравилась эта перспектива. Он был темноволос, приятен на вид и напоминал мне портреты остальных летчиков, участвовавших в Битве за Британию, да он и в самом деле – как и многие наши инструкторы – прошел через это самое тяжелое время в нашей истории. Их направили сюда как бы отдыхать после тяжелых испытаний, выпавших на их долю, но из разговоров все знали, что свои операции против авиации противника они считали пикником по сравнению с тем, чем они занимались теперь. Они без страха смотрели в глаза асам люфтваффе, но мы приводили их в ужас.

Мы шли по траве, и я смотрел, как один из моих товарищей готовится совершить посадку. Маленький биплан раскачивался и вилял как сумасшедший, он едва не задел группу деревьев, а затем камнем упал на землю с высоты примерно в пятнадцать метров, высоко подпрыгнул, спружинив на колесах, затем подпрыгнул еще пару раз и, раскачиваясь из стороны в сторону, зарулил на стоянку. Голова в шлеме на заднем сиденье дергалась и кивала, как будто делала какие-то резкие замечания тому, кто сидел впереди. Лицо пилота Вудхэма ничего не выражало, но я знал, о чем он думает. Следующая очередь была его.

«Мотылек» казался очень маленьким и одиноким на широком поле, покрытом травой. Я поднялся на свое место и пристегнулся, а мой инструктор сел сзади. Он приступил к предполетной процедуре, которую мне скоро предстоит выучить наизусть, как отрывок из поэмы. Механик несколько раз провернул пропеллер, чтобы подготовить мотор к запуску, летчик крикнул: «Контакт!» – механик крутанул винт, двигатель заревел, из-под колес убрали колодки, и мы медленно поехали по траве, подскакивая на неровностях. Вдруг мы чудесным образом оторвались от земли и стали подниматься над крышами домов в летнее небо, а под нами разворачивалась пестрая поверхность сельской местности, расположенной в Южной Англии.

Я внезапно почувствовал прилив восторга не только потому, что мне нравились новые ощущения, но еще и потому, что я так долго ждал этого момента. Месяцы муштры, физподготовки и изучения навигации вели меня к той минуте, когда я окажусь в воздухе, и вот этот момент настал.

Пилот Вудхэм по внутренней связи сказал мне:

– Она теперь – твоя. Возьмись за рукоятку управления и держи ее ровно. Следи за гирогоризонтом и не давай ей крениться. Видишь облако по курсу? Выровняй высоту на его уровне и направь нос на него.

Рукой, затянутой в перчатку, я взялся за рукоятку. Какое приятное ощущение! И как просто. Мне говорили, что полет – дело несложное, и говорившие это оказались правы. Детская игра! Я лег на курс и увидел внизу трибуны Аскота – места для традиционных скачек.

Я начал улыбаться от счастья, когда вдруг в моих ушах раздался голос:

– Расслабься, бога ради! Ты что, поиграть решил?

Я не мог его понять. Я был совершенно расслаблен, и мне казалось, я хорошо управляюсь с машиной, но в зеркале я увидел, как на меня через очки уставились глаза пилота.

– Нет, нет, нет! Так никуда не годится! Расслабься, ты что, не слышишь меня, расслабься!

– Есть, сэр! – сказал я и тут же напрягся. Я никак не мог сообразить, что же его беспокоит, и начал с растущим отчаянием смотреть на гирогоризонт, затем – на облако впереди по курсу, но голос в переговорном устройстве стал теперь просто яростным.

Мне казалось, что никаких проблем у меня нет, но ничего не слышал, кроме проклятий и стонов, а однажды он сорвался на визг. «Убери свои чертовы пальцы!»

Полет перестал мне нравиться, и мне стало немного грустно. И как всегда в таких случаях, я стал вспоминать Хелен и счастливую жизнь, которую мне пришлось оставить. Я сидел в открытой кабине, и в моих ушах ревел ветер, который добавил жизни картине, вставшей у меня перед глазами.

Ветер с ревом бил в окна нашей квартирки. Наступил ноябрь, и золотая осень с неумолимой внезапностью сменилась промозглым холодом. Две недели ледяной дождь хлестал по серым городкам и деревушкам, приютившимся среди йоркширских холмов, превращая луга в озера, а дворы ферм – в трясины чавкающей грязи.

Все были простужены. Речь даже шла об эпидемии гриппа, – во всяком случае, здоровых людей оставалось совсем мало. Половина обитателей Дарроуби слегла, а другая половина обчихивала друг друга.

Сам я чувствовал, что вот-вот свалюсь. Пристроившись поближе к огню, я посасывал противогриппозный леденец и морщился всякий раз, когда приходилось сглатывать. Горло словно ободрали теркой, в носу зловеще свербело. Ветер швырял в стекла дождевые струи, и меня пробирала дрожь. Зигфрид уехал на несколько дней, вся практика осталась на моих руках, и я просто не смел заболеть.

Нынешний вечер был решающим. Если я останусь дома и высплюсь – все будет в порядке. Но я взглянул на телефон на тумбочке у кровати, и мне показалось, что это хищный зверь, припавший к земле перед прыжком.

Хелен сидела с вязаньем по другую сторону камина. Насморка у нее не было – она вообще никогда не простужалась. Даже тогда, в первые годы нашего брака, я в глубине души считал, что это нечестно с ее стороны. Но и теперь, тридцать пять лет спустя, все остается по-прежнему, и, когда я хлюпаю носом и чихаю, меня по-прежнему уязвляет ее упрямое нежелание последовать моему примеру.

Я придвинул кресло к самому огню. У деревенского ветеринара всегда хватает ночной работы, но, может быть, мне повезет. Уже восемь, а телефон ни разу даже не пискнул, – вдруг судьба смилуется над моей простудой и избавит меня от необходимости тащиться куда-то в сырой мрак?

Хелен довязала ряд и расправила готовую половину моего будущего свитера.

– Как он выглядит, Джим?

Я улыбнулся. Ее жест словно символизировал нашу семейную жизнь. Мои губы уже шевельнулись, чтобы произнести «потрясающе!», и тут раздался такой пронзительный звонок, что я от неожиданности прикусил язык. Моя дрожащая рука потянулась к трубке, а перед глазами поплыли кошмарные видения телящихся молодых коров. Час без рубашки – и я наверняка слягу.

– Говорит Соуден с фермы Лонг-Пасчер, – просипел голос мне в ухо.

– Что у вас, мистер Соуден? – Мои пальцы судорожно стиснули трубку: еще секунда, и я узнаю, что мне уготовано.

– Теленок тут у меня. Квелый какой-то и все кряхтит. Вы приедете?

У меня вырвался вздох облегчения. Теленок, у которого, предположительно, что-то с желудком. Могло быть куда хуже.

– Хорошо. Буду у вас минут через двадцать, – сказал я.

Но когда я обвел взглядом нашу теплую уютную комнату, мне стало горько от жестокой несправедливости жизни.

– Мне надо ехать, Хелен.

– Бедненький!

– Да, а у меня простуда, – простонал я. – И ты только послушай, как дождь хлещет!

– Обязательно оденься потеплее, Джим.

Я сердито посмотрел на нее.

– Тащиться туда целых десять миль! И ведь это страшная дыра, ни единого теплого уголка. – Я погладил ноющее горло. – Именно поездки туда мне и не хватало: у меня же наверняка температура.

Не знаю, все ли ветеринары жалуются своим женам, когда им приходится ехать по неприятному вызову, но, каюсь, я всю жизнь только это и делал.

Вместо того чтобы наградить меня хорошим пинком, Хелен улыбнулась.

– Мне очень жаль тебя, Джим, но, может быть, ты справишься быстро. А когда вернешься, тебя будет ждать тарелка горячего супа.

Я мрачно кивнул. Да, эта мысль могла послужить утешением. Хелен сварила к обеду крепкий мясной бульон, заправила его сельдереем, пореем и морковью, – он так благоухал, что и мертвого воскресил бы. Я встал, поцеловал ее и побрел в ночной мрак.

Ферма мистера Соудена примыкала к деревушке Даусетт, и я много раз ездил по этой узкой дороге. Она змеилась вверх по склонам безлесных холмов, безмятежно красивых летом, несмотря на суровую строгость. И какой чистый ветер гулял по этим травянистым просторам!

Но в этот вечер я уныло щурился сквозь заливаемое дождем лобовое стекло, а мрак осязаемо громоздился вокруг, и мое воображение рисовало тянущиеся к вершинам мокрые каменные ограды, над которыми несутся косые струи, заливая вереск и папоротник, превращая темные зеркала бочагов во взбаламученную жидкую грязь.

При виде мистера Соудена мне стало ясно, что я-то еще практически здоров. Жертвой эпидемии он явно стал уже несколько дней назад, но, как почти все фермеры, не позволил себе даже короткой передышки от тяжелого нескончаемого труда. Он поглядел на меня слезящимися глазами, закашлялся так, что, казалось, грудь у него вот-вот разорвется, и зашагал к службам. Мы вошли в высокий сарай; мистер Соуден поднял повыше керосиновый фонарь, и в его слабом свете я различил ржавеющие сельскохозяйственные орудия, кучу картошки, кучу турнепса, а в углу – наспех сооруженный закуток, где стоял мой пациент. Нет, не двухнедельный сосунок, как я почему-то ждал, а полугодовалый, но, правда, малорослый, хилый, кособрюхий – одним словом, заморыш. Светло-рыжая шерсть свисала под животом длинными патлами.

– Таким уж недоноском уродился, – просипел мистер Соуден между двумя приступами кашля. – И тела вовсе не набирает. Нынче с утра дождь поутих, и я его выпустил подышать. А он – на тебе!