Джеймс Хэрриот – О всех созданиях (страница 208)

– Конечно. А что?

– Да просто то, что, прошу извинения, место, по-моему, довольно дурацкое. Я всегда делаю инъекции в круп.

– Неужели? – Я положил себе пюре. – А чем плоха шея?

– Но вы же сами продемонстрировали чем, не так ли? Ну, во-первых, от нее чертовски близко до рогов…

– Ну а от крупа чертовски близко до задних ног.

– Но послушайте, Джеймс! Вы же прекрасно знаете, что после инъекции в круп коровы брыкаются крайне редко.

– Предположим. Но хватит и одного-единственного раза.

– Одного-единственного раза хватит и с рогами, а?

Я промолчал. Зигфрид полил соусом баранину, и мы принялись за еду. Но после первого же глотка он возобновил атаку.

– Во-вторых, круп обращен к проходу. А к шее вы должны протискиваться между коровами.

– Ну и что?

– Только то, что вам сдавят ребра и оттопчут ноги.

– Пусть так. – Я зачерпнул из миски зеленой фасоли. – Но ваш способ обещает немало шансов получить в лицо залп коровьего навоза.

– Чепуха, Джеймс, вы просто подыскиваете оправдания! – Он с яростью принялся кромсать свою баранину.

– Вовсе нет, – возразил я. – Просто таково мое убеждение. А вы не выдвинули ни единого веского аргумента против шеи.

– Ни единого? Да я могу привести их сколько угодно! Хотя бы то, что инъекция в шею болезненней.

– А круп легче инфицируется, – отпарировал я.

– Мускулатура шеи бывает очень тонкой, – огрызнулся Зигфрид. – Там нет удобной мышечной подушки, куда втыкать иглу.

– Зато и хвоста нет, – огрызнулся я в свою очередь.

– Хвоста? Да о чем вы говорите?

– О хвосте. Хорошо, если есть кому его держать, чтобы он не хлестал почем зря.

Зигфрид быстро прожевал мясо.

– Хлестал? Господи помилуй, ну при чем здесь это?

– Очень даже при том, – ответил я. – Возможно, вам нравится, когда вас бьют по физиономии вонючим хвостом, но я этого не люблю.

Наступила пауза. Мы оба тяжело дышали. Затем Зигфрид произнес зловеще-спокойным голосом:

– Может быть, вам хочется еще что-нибудь сказать о хвосте?

– Да, хочется. Некоторые коровы очень ловко выбивают хвостом шприц из руки. Совсем недавно одна такая зацепила мой большой, на пятьдесят кубиков, и грохнула его о стену. Осколки так и брызнули по всему полу.

Зигфрид слегка покраснел и положил нож и вилку.

– Джеймс, мне неприятно говорить вам это, но я все-таки обязан сказать, что вы несете полную, отпетую и идиотскую чушь.

Я прожег его взглядом.

– Вы так считаете?

– Да, Джеймс.

– Значит, так?

– Значит, так.

– Ну ладно.

– Очень хорошо.

Обед мы доели в молчании.

Но в последующие дни я постоянно вспоминал наш спор. Зигфрид умел быть убедительным, и я нет-нет да и ловил себя на мысли, что во многом он, пожалуй, прав.

Неделю спустя я, держа в руке шприц, уже собрался проскользнуть между коровами – и вдруг остановился. Моя пациентка и ее соседка, разгадав, как обычно, мое намерение, сдвинули могучие крупы и преградили мне путь. Да, черт побери, Зигфрид говорил дело! Зачем мне протискиваться вперед, когда задний конец – вот он и прямо напрашивается на инъекцию? Я принял решение.

– Подержите хвост, будьте так добры, – попросил я фермера и вогнал иглу в круп.

Корова не шелохнулась, и, пока я делал инъекцию и вытаскивал иглу, меня помучивал стыд. Очаровательная толстая ягодичная мышца, такая доступная! Нет, Зигфрид совершенно прав, а я упрямый осел. Но теперь-то я буду знать, что делать.

Фермер попятился, перешагнул через сток и засмеялся.

– Странно, как вы, ребята, все делаете по-разному!

– А именно?

– Так вчера мистер Фарнон впрыскивал что-то вон той корове…

– Да? – На меня снизошло озарение: а вдруг даром убеждения владеет в Скелдейл-хаусе не только Зигфрид? – Ну и что?

– Да просто он это делает не так, как вы. Очень понятно объяснил, почему к крупу лучше не подходить. И колол в шею.

По-видимому, что-то в моем лице его насторожило.

– Ну-ну, мистер Хэрриот, не принимайте близко к сердцу. – Он сочувственно погладил меня по локтю. – Вы же еще молоды. А мистер Фарнон – человек с большим опытом.

К вопросу о сноровке

Я оперся на лопату, утер со лба пот, уже заливавший мне глаза, и посмотрел вокруг на сотни мужчин, вонзающих лопаты в пыльный дерн.

Мы все еще занимались физической закалкой. То есть так нам объяснило начальство, но я подозревал, что они просто не знали, что делать с таким количеством курсантов и кто-то изобрел такой способ чем-то нас занять.

Как бы то ни было, мы строили резервуар под очаровательным шропширским городком, а для нас был воздвигнут целый палаточный поселок. Собственно, насчет резервуара существовали кое-какие сомнения, но в любом случае мы что-то строили. Нам выдали комбинезоны, кирки и лопаты, и час за часом мы ковыряли каменистый склон.

Но, изнывая от жары, я отдавал себе отчет, что все могло обернуться куда хуже. Погода стояла чудесная, и проводить весь день на чистом воздухе было одно удовольствие. Я поглядел вниз, на волнистую равнину, на встающие за ней пологие холмы в голубой дымке. Пейзаж этот был лишен суровости голых крутых склонов и вересковых пустошей, с которыми я расстался в Йоркшире, и навевал успокоительную безмятежность. А виднеющиеся за деревьями крыши городка сулили много радостей. После долгих часов под палящим солнцем, когда у нас на губах запекалась каменная пыль, мы испытывали жажду, которая посрамила бы и Гаргантюа, и предвкушали, как утолим ее вечером, когда нам дозволялось покидать лагерь.

Там, в прохладных пивных, бок о бок с местными жителями мы наконец утоляли ее пинтами и пинтами великолепного домашнего сидра. Теперь на юге Англии пьют главным образом сидр заводского изготовления, но тогда во многих питейных заведениях были собственные прессы, которыми выжимали сок из местных яблок.

Ночуя в палатке, я невольно переносился в далекое прошлое. Просыпаясь рано утром от ярких солнечных лучей, косо бьющих в тонкие стенки, я несколько секунд воображал, что вернулся на холмы над Фёрт-оф-Клайдом в те дни, когда о войне никто и не думал. Было что-то завораживающее в палаточном запахе нагретой парусины, брезентового пола и раздавленной травы, как и в жужжании мух, облачком кружащих у конца шеста под потолком. На миг я оказывался на Розните и, открывая глаза, почти не сомневался, что увижу Алекса Тейлора с Эдди Хатчинсоном, друзей моего детства, в спальных мешках на полу рядом со мной.

Каждую субботу с Пасхи и по октябрь месяц мы отправлялись с ночевкой на Рознит, подальше от дыма и грязи Глазго. И здесь, в Шропшире, вдыхая неповторимый палаточный запах, я закрывал глаза и видел сосновый лесок позади палатки и зеленый склон, убегающий вниз к ручью, а далеко-далеко внизу длинное голубое зеркало Гар-Лоха, посверкивающего у подножия могучих гор Аргайла. Теперь и Рознит, и Гар-Лох погублены, но для меня, мальчишки, это был сказочный край, приобщивший меня к красоте и чудесам нашего мира.

Как-то странно, что мне вспоминались мы, подростки. Ведь Алекс был теперь на Ближнем Востоке, Эдди – в Бирме, а я – в совсем другой палатке в компании совсем других молодых людей. Но время между «тогда» и «теперь» словно стерлось, словно никогда не было ни Дарроуби, ни Хелен, ни моих успехов или неудач на вызовах и в приемной. А ведь годы в Дарроуби были самыми важными в моей жизни. Тут я обычно садился на койке и тряс головой, поражаясь тому, как война смешала мои мысли.

Однако, как я уже говорил, Шропшир мне очень нравился. Единственным темным пятном оставался резервуар (или что там еще мы копали под склоном). Ну не лежала у меня душа к этой работе, и все. А потому я навострил уши, когда как-то утром наш сержант объявил:

– Тутошним фермерам нужна помощь с уборкой урожая, есть добровольцы?

Моя рука взвилась первой. Затем после некоторых колебаний подняли руки и другие, но никого из моих новых друзей в их числе не оказалось. Когда распределение закончилось, я узнал, что меня и еще троих курсантов определили к фермеру Эдвардсу. Курсанты эти были из другого отряда, и я их не знал.

Мистер Эдвардс приехал за нами на следующий день в типичной машине фермера – большой и старой. Я сидел впереди, рядом с ним, а остальные трое расположились сзади. Он спросил, как нас зовут, но больше вопросов не задавал, словно считая, что его не касается, кем мы были до войны. Ему было лет тридцать пять – жгучий брюнет с загорелым лицом, на котором особенно выделялись белоснежные зубы и ясные голубые глаза.

Он оглядел нас с добродушной усмешкой, когда машина остановилась у него во дворе.

– Вот мы и приехали, ребята, – сказал он. – Вот тут мы и заставим вас попотеть.

Но я почти его не слушал, озираясь вокруг, – ведь именно такие дворы были непременной частью моей жизни лишь несколько месяцев назад.