Джеймс Хэрриот – О всех созданиях (страница 193)

Фергус получил дозу заметно больше смертельной, но наконец его напряженное тело начало расслабляться, а я, сидя на корточках рядом с ним, боялся взглянуть на него: вдруг я все-таки его убил? Наступил долгий мучительный момент, когда он безжизненно замер, но потом грудная клетка почти незаметно поднялась, опустилась, и дыхание возобновилось.

Однако легче мне не стало. Сон был таким глубоким, что пес находился на грани смерти, и тем не менее я знал, что его необходимо держать в таком состоянии, иначе у него не будет никаких шансов. Я послал миссис Клиффорд позвонить Зигфриду и объяснить, что я пока должен остаться у них, придвинул стул, сел и приготовился к бесконечному ожиданию.

Шли часы, а мы с Джонни все сидели возле вытянувшейся на полу собаки. Джонни говорил о случившемся спокойно, не ища сочувствия к себе, словно у его ног лежал просто их домашний пес, – и только его ладонь нет-нет да и искала голову там, где ее больше не было.

Время от времени у Фергуса появлялись признаки приближения новой судороги, и каждый раз я вновь погружал его в бесчувственное состояние, возвращая на грань смерти. Но иного выхода не было.

Уже далеко за полночь я, с трудом раскрывая слипающиеся глаза, вышел на темную улицу. Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Нелегко было следить, как жизнь дружелюбной, умной собаки, которая не раз облизывала тебе лицо, то совсем затухает, то вновь начинает еле-еле теплиться. Когда я ушел, он спал – по-прежнему под действием снотворного, однако дыхание стало глубоким и регулярным. Начнется ли прежний ужас опять, когда он проснется? Этого я не знал, но оставаться дольше не мог: меня ждали и другие животные.

Тем не менее тревога разбудила меня ни свет ни заря. Я проворочался на постели до половины восьмого, убеждая себя, что ветеринар не имеет права позволять себе подобное, что так жить попросту невозможно. Но тревога была сильнее голоса рассудка, и я ускользнул из дома, не дожидаясь завтрака.

Когда я постучал в дверь серого домика, нервы у меня были натянуты до предела. Мне открыла миссис Клиффорд, но я не успел ее ни о чем спросить: из комнаты в прихожую вышел Фергус.

Его все еще пошатывало от лошадиных доз снотворного, но он был весел и выглядел вполне нормальным, – все симптомы исчезли. Вне себя от радости, я присел на корточки и зажал в ладонях тяжелую голову. Фергус тут же прошелся по моему лиц влажным языком, и я еле отпихнул его.

Он затрусил за мной в комнату, где Джонни пил чай, и тотчас сел на свое обычное место возле хозяина, гордо выпрямившись.

– Может, выпьете чашечку чая, мистер Хэрриот? – спросила миссис Клиффорд, приподняв чайник.

– Спасибо. С большим удовольствием, миссис Клиффорд, – ответил я.

В жизни мне не доводилось пить такого вкусного чая. Я прихлебывал, не спуская глаз с улыбающегося Джонни.

– Даже трудно сказать, какое это было облегчение, мистер Хэрриот! Я сидел с ним всю ночь и слушал, как бьют часы на церкви. И вот после четырех я понял, что мы одержали верх: он поднялся с пола и пошел вроде бы пошатываясь. Ну, тут я перестал бояться и просто слушал, как его когти стучат по линолеуму. Такой чудесный звук!

Он повернул ко мне счастливое лицо с чуть заведенными кверху глазами.

– Я бы пропал без Фергуса, – сказал он тихо. – Не знаю даже, как мне вас благодарить.

Но когда он машинально положил ладонь на голову могучего пса, который был его гордостью и радостью, я почувствовал, что никакой другой благодарности мне не нужно.

На этом эпидемия стрихнинных отравлений в Дарроуби кончилась. Пожилые люди все еще ее вспоминают, но кто был отравитель, остается тайной и по сей день.

Вероятно, меры, принятые полицией, и предупреждения в газетах напугали этого психически неуравновешенного человека. Но как бы то ни было, с тех пор все редкие отравления стрихнином носили явно случайный характер.

А мне осталось грустное воспоминание о полном моем бессилии. Ведь выжил только Фергус, и я не знаю почему. Не исключено, что тут сыграли роль опасные дозы снотворного, на которые я решился только от отчаяния. А может быть, он просто проглотил меньше яда, чем другие? Этого я никогда не узнаю.

Но многие годы, глядя, как великолепный пес величественно выступает, безошибочно ведя своего хозяина по улицам Дарроуби, я ловил себя все на той же мысли: раз уж спастись суждено было только одной собаке, хорошо, что это был именно Фергус.

Только вчера я, развернув газету, прочел о вспышке умышленных отравлений стрихнином в одной сельской местности. Значит, продолжается! Значит, еще не перевелись такие люди… И как ни горько, противоядия у нас по-прежнему нет. Только изредка мне удавалось спасти жертву такого отравления, надолго ее усыпляя. Стрихнин настолько опасен, что приобрести его можно лишь по особому разрешению Министерства сельского хозяйства. В разрешении указывается и точное количество, и цель приобретения, но, вопреки всем предосторожностям, трагедии продолжаются.

Миссис Бек собственной персоной

Какое-то нежное чувство шевельнулось во мне, когда пожилая дама подала мне чашку чая. Она была очень похожа на миссис Бек.

Одна из местных церквей устраивала вечеринку для нас, одиноких летчиков. Я взял чашку и сел, с трудом отведя глаза от дамы.

Миссис Бек! Я как сейчас вижу ее у окна нашей операционной.

– О, я никогда бы не подумала, что вы настолько бессердечны, мистер Хэрриот. – Ее подбородок дрожал, а глаза смотрели на меня с упреком.

– Но миссис Бек, – сказал я, – заверяю вас, я вовсе не бессердечен. Я просто не могу сделать вашей кошке такую крупную полостную операцию за десять шиллингов.

– А я думала, вы сделаете ее ради такой бедной вдовы, как я.

Я внимательно посмотрел на нее, окинув взглядом некрупную, крепко сбитую фигуру, отметив розовые щеки и аккуратно собранные в узел седые волосы. Была ли она и в самом деле небогатой вдовой? Для сомнений были основания. Ее сосед в деревне Рейтон был убежденным скептиком.

– Это все сказки, мистер Хэрриот, – сказал он. – Она так всегда говорит, но у нее в чулке отложено немало. Она владеет почти всем в округе.

Я сделал глубокий вдох.

– Миссис Бек, мы часто работаем по сниженным расценкам для тех, кто не в состоянии заплатить, но ваш случай относится к избыточной роскоши.

– Роскошь! – Она открыла рот от изумления. – Боже, я же говорила вам, что Жоржина все время рожает котят. Она все время беременна, и это убивает меня. Я не могу спать, когда это начинается опять. – Миссис Бек вскинула на меня глаза.

– Я все понимаю, и мне очень жаль. Я могу только повторить, что единственный выход – стерилизация вашей кошки и стоит она один фунт.

– Нет, я не могу позволить себе такую сумму!

Я развел руками.

– А вы просите меня сделать ей операцию за полцены. Это даже смешно. Мне придется под общим наркозом удалить ей матку и яичники. Такого нельзя сделать за десять шиллингов.

– О, как это жестоко! – Она отвернулась и стала смотреть в окно, а плечи ее задрожали. – Вам совершенно не жаль бедную вдову.

Это продолжалось уже десять минут, и я вдруг понял, что нахожусь в компании человека с более сильным характером, чем у меня. Я посмотрел на часы – мне уже давно надо было отправляться на вызовы. Теперь становилось все очевиднее, что аргументами я ее убедить не смогу.

Я вздохнул. Возможно, она и в самом деле была бедной вдовой.

– Хорошо, миссис Бек, я сделаю для вас исключение, и операция обойдется вам в десять шиллингов. Как насчет второй половины дня вторника?

Она отвернулась от окна, и, как по волшебству, на ее лице заиграла улыбка.

– Мне это очень подойдет! Боже, как мило с вашей стороны.

Она проследовала мимо меня, и я проводил ее по коридору.

– Только одно, – сказал я, открывая ей дверь. – Не кормите Жоржину начиная со второй половины дня понедельника. Ее желудок должен быть пуст, когда вы принесете ее сюда.

– Принесу ее сюда? – Ее лицо выражало недоумение. – Но у меня нет машины. Я думала, вы заберете ее.

– Заберу?! Но до Рейтона без малого десять километров!

– Да, заберете и обратно привезете тоже. У меня нет транспорта.

– Забрать? Прооперировать… и отвезти обратно! И все – за десять шиллингов?

Она все еще улыбалась, но в глазах ее блеснула сталь.

– Так вы же сами согласились на эту сумму – десять шиллингов.

– Но… но…

– Ну вот, вы опять начинаете. – Ее улыбка растаяла, и она наклонила голову набок. – Я всего лишь бедная…

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказал я. – Я заеду во вторник.

Когда наступил вторник, я проклинал себя за свою мягкость. Если бы кошка была доставлена ко мне, я смог бы прооперировать ее в два, а в два тридцать отправиться на вызовы. Я не возражал против потери получаса, но теперь сколько времени займет эта операция?

Выходя из дома, я заглянул в открытое окно гостиной. Предполагалось, что Тристан занимается, но он спал и храпел в своем любимом кресле. Я вошел и посмотрел на него, восхищаясь полным расслаблением, доступным лишь опытным засоням. Его лицо выражало спокойствие и безмятежность, как у малыша, а поперек его груди лежала «Дейли миррор», раскрытая на колонке комиксов. В безвольно обвисшей руке была зажата потухшая сигарета.

Я легонько коснулся его плеча.

– Не хочешь поехать со мной, Трис? Мне надо забрать кошку.

Он не спеша пришел в себя, потянулся и скорчил гримасу, но его добросердечная натура вскоре проявила себя.