Джеймс Хэрриот – О всех созданиях - прекрасных и удивительных (страница 64)

Перед отъездом я еще раз их оглядел. Во всяком случае, теперь им стало тепло и уютно — все-таки хоть какая-то помощь, кроме вяжущих порошков!

Снова я их увидел только на другой день под вечер. Нигде не обнаружив мистера Кларка, я пошел к вагону и открыл верхнюю половину двери.

По-моему, самая суть ветеринарной практики именно в этом — в тревожных мыслях о том, как там дела у твоего пациента, а затем долгая минута, пока ты открываешь дверь и сам во всем убеждаешься. Я оперся локтями о брус и заглянул внутрь. Телята неподвижно лежали на боку, и я даже не сразу разобрал, что они еще живы. Я нарочно громко хлопнул за собой нижней створкой, но ни одна голова не приподнялась.

Шагая по глубокой соломе, осматривая по очереди распростертых малышей в жилетах из грубой мешковины, я не переставал чертыхаться себе под нос. Всех до одного ждала верная смерть. «Чудесно, чудесно! — думал я. — Не один, не два, а стопроцентная смертность на этот раз».

— Ну, молодой человек, вид-то у вас не очень бодрый! — Над нижней створкой маячили голова и плечи мистера Кларка.

Я сунул руки в карманы.

— Черт побери! Им же прямо на глазах хуже становится…

— Да, крышка им. Я в дом ходил, звонил Мэллоку.

Фамилия живодера прозвучала как удар похоронного колокола.

— Но ведь они еще живы, — сказал я.

— Живы-то живы, только долго им не протянуть. А Мэллок за живых всегда шиллинг-другой накидывает. Говорит, и собачье мясо свежее дороже стоит.

Я промолчал, но лицо у меня, вероятно, стало таким унылым, что фермер криво улыбнулся и подошел ко мне.

— Так вы же ни в чем не виноваты. Я эту проклятую белую немочь хорошо знаю. Если проймет по-настоящему, никто помочь не может. А что я-то хочу чуток побольше получить, вы меня тоже не вините, — убыток возмещать ведь надо.

— Да я понимаю, — ответил я. — Просто расстроился, что не смогу попробовать на них новое средство.

— Какое-такое средство?

Я достал жестянку и прочел вслух надпись на этикетке:

— «М и Б шестьсот девяносто три». А научное его название «сульфапиридин». Только сегодня получили с утренней почтой. Это одно из лекарств совершенно нового действия. Их называют сульфаниламидами, и ничего подобного у нас прежде не было. Полагают, что они убивают некоторых микробов, например возбудителей этой болезни.

Мистер Кларк взял у меня жестянку и открыл крышку.

— Эти синенькие таблеточки, а? Ну, я навидался всяких чудо-снадобий от этой хвори, только толку от них было чуть. Наверняка и это такое же!

— Все может быть, — сказал я. — Но в наших ветеринарных журналах сейчас о сульфаниламидах пишут очень много. Во всяком случае, это не шарлатанское снадобье, но только их еще не начали широко применять. Вот мне и хотелось испробовать их на ваших телятах.

— А вы на них гляньте! — Фермер обвел угрюмым взглядом пять неподвижных тел. — У них же глаза совсем провалились. Вы когда видели, чтобы хоть один такой теленок да оклемался?

— Нет, не видел. Но я все-таки попробовал бы.

Я еще не договорил, когда во двор, погромыхивая, въехал высокий фургон. Из шоферской кабинки выпрыгнул ловкий коренастый мужчина и подошел к нам.

— Ну, Джефф, — сказал мистер Кларк, — это ты быстро!

— Так мне к Дженкинсону позвонили, а тут рукой подать. — Живодер улыбнулся мне светлой, приветливой улыбкой.

Я уставился на Джеффа Мэллока по обыкновению с чем-то вроде благоговейного недоумения. Почти все свои сорок с лишним лет он провел, разделывая разлагающиеся трупы, небрежно кромсая ножом туберкулезные абсцессы, буквально купаясь в инфицированной крови и гнойных выделениях, и тем не менее являл собой образец здоровья и физической крепости. Глаза у него были ясные, а кожа розовая и свежая, как у двадцатилетнего. Впечатление довершала глубочайшая безмятежность, которой дышал весь его облик. Насколько мне было известно, Джефф никаких гигиенических предосторожностей не принимал — например, рук не мыл, и я не раз видел, как он блаженно устраивался перекусить на груде костей, крепко сжимая грязными пальцами бутерброд с сыром.

Он прищурился через створку на телят:

— Ага. Загнивание легких, ясное дело. Сейчас поветрие такое.

Мистер Кларк вперил в меня подозрительный взгляд. Как все фермеры, он свято веровал в мэллоковские моментальные диагнозы.

— Легких? А вы про легкие ни слова не сказали, молодой человек.

Я пробормотал что-то невнятное. Горький опыт научил меня не вступать в споры при подобных обстоятельствах. Изумительная способность живодера с первого взгляда определять причину болезни или смерти животного часто ставила меня в неловкое положение. Осматривать? Вскрывать? Еще чего! Он и так знал, и из всех фантастических недугов в своем списке предпочитал загнивание легких.

Теперь он повернулся к фермеру.

— Лучше я их сейчас прямо и заберу, Уилли. Им уж недолго осталось.

Я наклонился и приподнял голову теленка возле моих ног. Все были шортгорны, три серебристых, один рыжий, а этот — белый без единого пятнышка. Я провел пальцами по твердому маленькому черепу и нащупал под жесткими волосами бугорки рогов. Когда я вытащил ладонь из-под головы, она вяло опустилась на солому, и была в этом движении какая-то жуткая обреченность, тупая покорность судьбе.

Мои мысли прервал Джефф, взревев мотором. Он задним ходом подводил фургон к двери телятника, и, когда высокие некрашеные доски загородили свет, на душе у меня стало совсем скверно. Малышам за их коротенькую жизнь пришлось перенести две тяжелые поездки. А эта будет третьей, последней и самой роковой.

Живодер вошел в телятник и остановился рядом с фермером, поглядывая на меня. Я сидел на корточках среди неподвижных телят. Оба они ждали, когда я уйду, оставив тут доказательства своего бессилия.

— Знаете, мистер Кларк, — сказал я. — Даже если мы хоть одного спасем, это уменьшит ваш убыток.

Фермер посмотрел на меня без всякого выражения.

— Так ведь они издыхают, молодой человек. Вы же сами сказали.

— Да, конечно, но все-таки сегодня немножко другое дело.

— Эге! — Он неожиданно засмеялся. — Уж очень вам хочется попробовать ваши таблетки на них, а?

Я промолчал, глядя на него с немой мольбой.

Он на секунду задумался, а потом положил ладонь на плечо Мэллока.

— Джефф, раз уж этому пареньку так приспичило лечить моих телят, надо бы по его сделать. Ты ж понимаешь?

— Да ладно, Уилли, — ответил Джефф, ни на йоту не утратив обычного благодушия. — Заберу их завтра, с меня не убудет.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Дайте мне прочесть инструкцию.

Я выудил из жестянки указания к применению и быстро пробежал их, вычисляя дозы по весу телят.

— Начать надо будет с массированного приема. По двенадцать таблеток каждому, а потом по шесть через восемь часов.

— Так они же не проглотят, — заметил фермер.

— Надо будет истолочь и развести в воде. Может быть, пройдем в дом и начнем?

На кухне мы позаимствовали у миссис Кларк ее картофелемялку и принялись толочь таблетки, пока не набрали пять первых доз. Потом вернулись в вагон и взялись за телят. Поить приходилось очень осторожно, потому что малыши совсем ослабели и глотали с трудом. Фермер приподнимал каждому голову, а я вливал раствор по каплям сбоку.

Джефф извлекал из всего этого неизъяснимое удовольствие. Он и не подумал уехать, а вытащил трубочку, всю в фестонах неведомо чего, оперся о нижнюю створку и, благодушно попыхивая, следил за нами незамутненным взором. То, что ему пришлось приехать напрасно, его нисколько не раздосадовало, и, когда мы кончили, он уселся за руль и сердечно помахал нам.

— Так я утром заеду за ними, Уилли, — крикнул он без всякой насмешки или задней мысли (в этом я уверен). — От загнивания легких лечения нет!

На следующее утро, направляясь к мистеру Кларку, я вспомнил эти прощальные слова. Джефф просто констатировал факт: запас собачьего мяса у него должен был пополниться на сутки позже, только и всего. Но, во всяком случае, утешал я себя, мне удалось попробовать, а так как я ни на что не надеюсь, то и особого разочарования не испытаю.

Едва я остановился во дворе фермы, как к машине подошел мистер Кларк и нагнулся к дверце.

— Из машины-то вам и вылезать незачем, — произнес он. Лицо его превратилось в угрюмую маску.

— А… — сказал я, и внутри у меня все сжалось, хотя, кажется, я ничем этого не выдал.

— Вот сами посмотрите. — Он повернулся, и я пошел следом за ним к вагону. К тому времени, когда створки, заскрипев, отворились, мной овладела холодная тоска.

Но делать было нечего, и я поднял глаза.

Четверо телят стояли рядом и с любопытством глядели на нас. Четыре малыша в жилетках из мешковины, ясноглазые, бодрые. Пятый вольготно расположился на соломе, рассеянно пожевывая бечевку, удерживавшую мешок.

Загрубелое лицо фермера расползлось в веселой улыбке:

— Я же сказал, что вам и из машины вылезать нечего, верно? Для чего им ветеринар? Хворь-то прошла!

Я молчал. Мое сознание просто отказывалось воспринять то, что видели глаза. Тут пятый теленок поднялся на ноги и сладко потянулся.

— Видали?! — воскликнул фермер. — Потягивается! Больные-то они не потягиваются!

Мы вошли, и я начал осматривать телят. Температура нормальная, понос прекратился — что-то сверхъестественное. А белый теленок, который вчера был при последнем издыхании, вдруг, словно празднуя возвращение к жизни, забегал по вагону, вскидывая ноги и брыкаясь, как необъезженный мустанг!