Джеймс Хэрриот – О всех созданиях - прекрасных и удивительных (страница 58)

— Что с вами, Джеймс? — осведомился он. — Легкое несварение желудка?

— Несварение?.. Да нет, нет… А почему вы спросили?

— Так вы же стояли на одной ноге с перекошенной физиономией, точно вас вдруг прихватило.

— Неужели? Это все ваш старый приятель Уолт Барнетт. Он хочет, чтобы мы кастрировали его жеребца, и изложил свою просьбу с присущим ему обаянием. Он мне на нервы действует, скотина!

Из коридора появился Тристан.

— Да, я за стенкой все слышал. Дубина стоеросовая!

Зигфрид немедленно на него накинулся:

— Достаточно! Я не желаю слушать тут подобные выражения. — Он повернулся ко мне. — И право, Джеймс, даже если вы расстроены, это еще не причина прибегать к крепким словам.

— Я не понимаю…

— Некоторые эпитеты и междометия, которыми вы только что сыпали, вас недостойны! — Он развел руками с подкупающей искренностью. — Бог свидетель, я не ханжа, но слышать подобное в этих стенах мне неприятно. — Он помолчал, и его лицо обрело глубочайшую серьезность. — В конце концов, люди, приходящие сюда, нас кормят, и о них следует говорить с уважением.

— Да, но…

— О, я знаю, что некоторые из них не так вежливы, как другие, но вы ни при каких обстоятельствах не должны на них раздражаться. Вам ведь известно избитое присловье: «Клиент всегда прав»? Я считаю, что это прекрасная рабочая аксиома, и сам всегда из нее исхожу. — Он обвел нас с Тристаном торжественным взглядом. — Надеюсь, вы меня поняли. Никаких крепких выражений в приемной, и особенно по адресу клиентов.

— Вам-то хорошо! — взорвался я. — Вы Барнетта не слышали. Я готов терпеть, но всему есть…

Зигфрид наклонил голову набок, и по его лицу разлилась улыбка небесной красоты.

— Дорогой мой, вот вы опять за свое! Допускаете, чтобы всякие пустяки вас расстраивали. Ведь у меня уже был случай говорить с вами об этом, не правда ли? Как мне хотелось бы вам помочь! Передать вам мою способность сохранять хладнокровие при всех обстоятельствах.

— Что-что? Что вы сказали?

— Я сказал, что хотел бы вам помочь, Джеймс, и помогу. — Он поднял указательный палец. — Вы, вероятно, часто удивлялись, почему я никогда не сержусь и не волнуюсь?

— А?!

— Конечно, удивлялись. Это вполне естественно. Ну так я открою вам маленький секрет. — Его улыбка стала лукавой. — Если клиент со мной груб, я просто ставлю это ему в счет. Вместо того чтобы вскипать на ваш манер, я напоминаю себе, что прибавлю к счету десять шиллингов, и это действует волшебно!

— Да неужели?

— Именно, именно, дорогой мой! — Он похлопал меня по плечу и вдруг стал очень серьезным. — Нет, я отдаю себе отчет, что нахожусь в более выгодном положении, чем вы, ибо природа наделила меня на редкость спокойным и уравновешенным темпераментом, вас же любая мелочь способна довести до исступления. Однако, мне кажется, вы могли бы развить в себе эти свойства. Так попытайтесь, Джеймс, попытайтесь! Поддаваясь досаде, озлоблению, вы в первую очередь вредите себе, и, поверьте, жизнь для вас станет совсем иной, если только вы выработаете в себе мой безмятежный взгляд на мир.

Я сглотнул.

— Ну, благодарю вас, Зигфрид, — сказал я. — Попробую.

Уолта Барнетта в Дарроуби окружал ореол некоторой таинственности. Он был не фермером, а старьевщиком, перекупщиком и торговал чем угодно, начиная от линолеума и кончая старыми машинами. Местные жители знали про него твердо лишь одно: капитал у него есть, и порядочный. Все, чего он ни коснется, превращается в деньги, утверждали они.

В нескольких милях от города он купил обветшавший помещичий дом, где поселился с тихой, забитой женой и где держал кое-какой скот и живность, постоянно менявшиеся, — несколько бычков, десяток свиней и обязательно одну-две лошади. Он по очереди обращался ко всем ветеринарам в наших краях, возможно, потому, что был обо всех нас очень низкого мнения. (Должен сказать, чувство это было взаимным.) Он как будто вовсе не работал и чуть ли не каждый день бродил по улицам Дарроуби — руки в карманах, к нижней губе прилипла сигарета, коричневая шляпа сдвинута на затылок, грузное туловище вот-вот распорет швы синего костюма.

После моего разговора с ним мы несколько дней были заняты с утра до вечера. В четверг в приемной зазвонил телефон, Зигфрид снял трубку и мгновенно переменился в лице. Даже в противоположном углу мне был слышен громкий требовательный голос, а по лицу Зигфрида медленно разливалась краска, и губы его сжимались все плотнее. Несколько раз он пытался вставить слово, но гремевший в трубке поток звуков не иссякал. Наконец Зигфрид повысил голос, остановил его… но тут же раздался щелчок, и в трубке воцарилось мертвое молчание.

Зигфрид хлопнул ее на рычаг и обернулся.

— Это был Барнетт, и черт знает что наговорил, потому что мы ему не позвонили! — Он несколько секунд смотрел на меня, и лицо его совсем потемнело.

— Сукин сын! Да кем он себя воображает? Наорал на меня и повесил трубку, едва я попытался что-то ответить!

Он смолк, а потом повернулся ко мне:

— Одно я вам скажу, Джеймс: он не посмел бы разговаривать со мной так лицом к лицу. — Злобно скрюченные пальцы приблизились к самому моему носу. — Я бы ему шею свернул, хоть он и ростом под потолок! Слышите? Я бы придушил этого…

— Но, Зигфрид! — перебил я. — А как же ваша система?

— Система? Какая система?

— Ну, ваш прием, когда клиенты не особенно вежливы — вы ведь вносите это в счет, верно?

Зигфрид опустил руки и уставился на меня, часто и тяжело дыша. Потом погладил меня по плечу, отошел к окну и некоторое время созерцал тихую улицу.

Когда он снова ко мне обернулся, вид у него был более спокойный, хотя и мрачный.

— Черт побери, Джеймс, а вы правы! Это выход. Жеребца я прооперирую, но возьму десятку.

Я расхохотался. В те дни нормальной ценой был фунт или — если вам хотелось придать себе солидности — старомодная гинея.

— Чему вы смеетесь? — угрюмо спросил мой коллега.

— Как? Вашей шутке! Десять фунтов!.. Ха-ха-ха!

— Я не шучу. Я возьму с него десять фунтов.

— Ну послушайте, Зигфрид, у вас ничего не выйдет!

— А вот посмотрим, — сказал он. — Я этого сукина сына поставлю на место!

Утром на третий день я машинально готовил все для кастрации: прокипятил эмаскулятор, положил его на поднос к скальпелю, вате, артериальным зажимам, пузырьку с йодом, шовному материалу, противостолбнячной вакцине и шприцам. Последние пять минут Зигфрид нетерпеливо меня поторапливал:

— Какого черта вы возитесь, Джеймс? Не забудьте взять дополнительную бутылку хлороформа. И захватите веревки на случай, если он не ляжет… Джеймс, куда вы засунули дополнительные скальпели?

На поднос падал солнечный луч, пробиваясь сквозь плеть глицинии, завесившей окно, напоминая мне, что сейчас май и что нигде майское утро не разливает такое золотое волшебство, как в длинном саду Скелдейл-Ха-уса, чьи высокие кирпичные стены с осыпающейся штукатуркой и старинной каменной облицовкой принимали солнечный свет в теплые объятия и проливали его на неподстриженные газоны, на заросли люпина и колокольчиков, на бело-розовые облака зацветших яблонь и груш и даже на грачей, раскричавшихся в верхушках вязов.

Зигфрид, перекинув через плечо намордник для хлороформирования, в последний раз проверил, все ли я положил на поднос, и мы отправились. Минут через двадцать мы уже проехали ворота старинного поместья и по заросшей мхом подъездной аллее, кружившей среди сосен и берез, добрались до дома, который смотрел из деревьев на простиравшийся перед ним простор холмов и вересковых пустошей.

Лучшего места для операции и придумать было нельзя: окруженный высокой стеной выгон с густой сочной травой. Великолепного гнедого двухлетку туда привели два весьма своеобразных персонажа — хотя других подручных у мистера Барнетта и быть не могло, решил я про себя. Смуглый кривоногий детина, переговариваясь со своим товарищем, то и дело дергал головой и подмигивал, словно они обсуждали что-то не совсем благовидное. У его собеседника морковно-рыжие стриженные ежиком волосы почти сливались по цвету с воспаленной золотушной физиономией — казалось, только коснись кожи, и она начнет шелушиться мерзкими хлопьями. В самой глубине красных тяжелых складок шмыгали крохотные глазки.

Они угрюмо уставились на нас, и смуглый со смаком сплюнул почти нам под ноги.

— Утро очень приятное, — сказал я.

Рыжий только смерил меня взглядом, но Мигалка многозначительно кивнул и закрыл глаза, словно я отпустил двусмысленный намек, пришедшийся ему по вкусу.

На заднем плане маячила грузная сгорбленная фигура мистера Барнетта — изо рта свисала сигарета, на синем лоснящемся костюме играли солнечные зайчики.

Я не мог не сравнить гнусную внешность этой троицы с красотой и врожденным благородством коня. Гнедой встряхнул головой и устремил безмятежный взгляд на выгон. В больших прекрасных глазах светился ум, благородные линии морды и шеи гармонировали с грацией и мощью всего его облика. У меня в голове замелькали разные соображения о высших и низших животных.

Зигфрид обошел коня, поглаживая его, разговаривая с ним, а на его лице был написан фанатический восторг.

— Великолепное животное, мистер Барнетт, — сказал он.

— Ну так и не испортите его, и весь разговор. Я за эту животину хорошие деньги отвалил, — буркнул тот.

Зигфрид посмотрел на него задумчивым взглядом и повернулся ко мне.