Джеймс Хэрриот – О всех созданиях - прекрасных и удивительных (страница 46)

В своей роли беспомощных зрителей работники и я молча смотрели, как бычок внезапно свернул влево и скрылся за невысокими деревцами. Казалось, прошли минуты, прежде чем он вновь появился, хотя на самом деле это заняло считанные секунды. Но мчался он теперь еще быстрее, черной молнией мелькая между кустами. Против всякого вероятия Кармоди все еще держал веревку и все еще сохранял вертикальную позицию, но длина его шага увеличилась до немыслимости, и казалось, что ноги его попеременно касаются дерна через каждые двадцать футов, если не больше.

Я подивился такому упорству, но развязка приближалась неумолимо. Еще несколько гигантских парящих прыжков — и он хлопнулся наземь ничком, но веревки не выпустил. Бычок, припустив еще пуще, повернул в нашу сторону, играючи волоча за собой неподвижное тело, и я содрогнулся, заметив, что путь его лежит по длинному ряду коровьих лепешек.

И вот, когда Кармоди, лицом вниз, проволочился через третью, я вдруг почувствовал, что он мне нравится. Его руки наконец разжались, но он продолжал неподвижно лежать, и я кинулся к нему на помощь. Поднявшись, он коротко меня поблагодарил и невозмутимо устремил взгляд на дальний край луга, на зрелище, знакомое каждому сельскому ветеринару, — его пациент, сотрясая землю тяжким топотом, исчезал в необъятном просторе.

Узнать Кармоди было трудновато. Его лицо и одежду сплошь облеплял навоз, из-под которого кое-где, словно боевая раскраска, проглядывали желтые полоски истина. От него разило, как из открытой двери хлева, он был укушен собачонкой, весь день его преследовали неудачи — и все-таки каким-то образом он не был побежден. Я улыбнулся про себя. Просто этот молодой человек не подходил под обычные мерки. Если я вижу что-то незаурядное, я его распознаю.

Кармоди оставался у нас две недели, и после этого первого дня мы с ним более или менее поладили. Нет, конечно, не так, как с другими студентами: барьер сдержанности так и не исчез. Он часами сидел над микроскопом, изучая мазки крови, соскобы, капельки молока, и каждый день собирал новый материал для анализов, не пропуская ни единого мало-мальски интересного случая. Он вежливо принимал мое приглашение выпить пива после вечернего объезда, но мы с ним не смеялись и не перебирали события дня, как с другими практикантами. Меня не оставляло ощущение, что ему не терпится поскорее взяться за свои записи и пробы.

Но я не обижался. Наоборот, такое соприкосновение с умом истинно научного склада меня очень занимало. И он совершенно не походил на привычный тип усердного зубрилы. Интеллект его был холодным и острым — наблюдая за его работой, я кое-что почерпнул и для себя.

В следующий раз я встретился с Кармоди через двадцать с лишним лет. Я видел его фамилию в «Рикорд» — первой в списке выпускников его года, а затем он исчез в лабиринтах мира научных исследований и вновь появился уже со степенью, к которой год за годом добавлялись все новые степени и ученые звания. Порой я натыкался на его фамилию под неудобоваримой статьей в каком-нибудь специальном издании, и становилось все привычнее встречать в новых работах ссылки на выводы доктора Кармоди.

Вживе я увидел его на банкете — почетного гостя, международную знаменитость, отмеченную всевозможными премиями и отличиями. Сидя за боковым столиком в углу, я слушал его мастерскую ответную речь как нечто само собой разумеющееся: великолепное владение предметом, блистательное изложение — так я же еще когда мог предсказать все это!

Потом мы встали из-за стола, он переходил от группы к группе, здороваясь, разговаривая, а я с почтением взирал на приближавшуюся внушительную фигуру. Кармоди и в юности был крупен, но сейчас фрак обтягивал неправдоподобно массивные плечи, сияющий белизной необъятный пластрон плотно облегал выпуклость брюшка, и он производил впечатление гиганта. Проходя мимо, он остановился и взглянул на меня.

— Хэрриот, если не ошибаюсь? — Благообразное румяное лицо все так же дышало спокойной силой.

— Совершенно верно. Рад вас снова видеть.

Мы обменялись рукопожатием.

— И как у вас дела в Дарроуби?

— Да все обычно, — ответил я. — Работы невпроворот. Если у вас будет настроение, приезжайте помочь.

Кармоди кивнул вполне серьезно.

— С большим удовольствием. Мне это было бы очень полезно.

Он сделал шаг и остановился.

— Но если вам потребуется взять кровь у свиньи, пожалуйста, сразу же меня вызовите.

Наши взгляды встретились, и в ледяной голубизне его глаз вдруг затеплилась веселая искорка.

Он пошел дальше. Я еще смотрел на его удаляющуюся спину, когда кто-то ухватил меня за локоть. Брайан Миллер, такой же никому не известный счастливо практикующий ветеринар, как и я.

— Идемте, Джим! Угощаю! — сказал он.

Мы пошли в буфет и взяли две кружки пива.

— Уж этот мне Кармоди! — объявил Брайан. — Ум, конечно, огромный, а так сухарь из сухарей.

Я отхлебнул, посмотрел в кружку и, помолчав, ответил:

— Ну, не скажите. Бесспорно, он такое впечатление производит, но человек он что надо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ни один ветеринар не любит, чтобы ему затрудняли работу, и, продолжая нащупывать ягнят, я не сдержал раздражения:

— Право же, мистер Китсон, — сказал я сердито, — вам следовало бы вызвать меня пораньше. Сколько времени вы пытались помочь ей разродиться?

Фермер что-то буркнул с высоты своего роста и пожал плечами.

— Да самый чуток. Недолго, в общем-то.

— Полчаса? Час?

— Куда там! Ну, может, минут пяток.

Мистер Китсон нацелил на меня острый нос и хмурый взгляд. Впрочем, это было его обычное выражение: я никогда не видел, чтобы он улыбался, а представить себе, что его обвислые щеки колыхнутся от веселого смеха, было и вовсе невозможно.

Я скрипнул зубами и решил молчать, но я-то знал, что за пяток минут стенка влагалища не могла бы так распухнуть, а ягнята — стать сухими, точно наждачная бумага. И ведь предлежание было правильным: головное у одного, тазовое у другого. Но только, как часто бывает, задние ножки одного лежали по сторонам головы второго, создавая иллюзию, будто они принадлежат ему же. Я готов был побиться об заклад, что мистер Китсон вдосталь повозился тут своими грубыми лапищами, упрямо стараясь вытащить эту головку и эти ножки обязательно вместе.

Да вызови он меня сразу, мне и минуты бы не понадобилось, а теперь вот ни дюйма свободного пространства, работать приходится одним пальцем — и все без толку. Вот если бы всеми пятью!..

К счастью, нынешние фермеры редко устраивают вам такие сюрпризы. Во время окота я обычно слышу: «Ну нет, я пощупал и сразу понял, что мне это не по зубам». Или же, как на днях мне сказал хозяин овчарни: «Двоим с одной маткой возиться, да разве же это дело?» По-моему, лучше не скажешь.

Но мистер Китсон принадлежал к старой школе. И ветеринара звал, только перепробовав все остальное, а прибегнув к нашим услугам, обычно оставался очень и очень недоволен результатами.

— Бесполезно! — сказал я, извлекая руку и быстро прополаскивая ее в ведре. — Надо что-то сделать с этой сухостью.

Я прошел по всей длине старой конюшни, превращенной во временный приют для ягнящихся овец, и вынул из багажника тюбик с кремом. На обратном пути я расслышал слабый стон где-то слева. Освещена конюшня была слабо, а самый темный угол был еще отгорожен старой дверью, снятой с петель. Я заглянул в этот импровизированный закуток и с трудом разглядел лежащую на груди овцу. Голова ее была вытянута, ребра поднимались и опадали в ритме частого трудного дыхания. Так дышат овцы, испытывая непрерывную боль. Иногда она тихо постанывала.

— Что с ней такое? — спросил я.

Мистер Китсон угрюмо поглядел на меня из противоположного угла.

— Вчера окотилась, да неудачно.

— Как — неудачно?

— Ну-у… ягненок один, крупный, а нога назад завернута.

— И вы его так и вытащили… с завернутой ногой?

— А что еще делать-то было?

Я перегнулся через дверь и приподнял хвост, весь в кале и выделениях. Я даже вздрогнул — таким все там было синим и распухшим.

— Ею следовало бы заняться, мистер Китсон.

— Да нет! — В голосе фермера послышалась досада. — Ни к чему это. Посмотрите вы ее, не посмотрите — все едино.

— Вы думаете, она умирает?

— Угу.

Я провел ладонью по ее голове. Губы и уши холодные. Пожалуй, он прав.

— Так вы уже Мэллоку позвонили? Ее надо бы поскорее избавить от лишних страданий.

— Да позвоню я, позвоню… — Мистер Китсон переступил с ноги на ногу и отвел глаза.

Я прекрасно все понял. Он твердо намеревался предоставить овце страдать до конца — «может, еще и оклемается». Пора окота всегда была для меня полна радости и удовлетворения, но тут передо мной была другая сторона медали. В сельском календаре это лихорадочное время, добавляющее к обычным заботам сразу кучу новых хлопот, — и в некоторых отношениях оно истощает все резервы сил и фермеров и ветеринаров. Буйный поток новой жизни оставляет по берегам исковерканные обломки — овец, слишком старых для последней своей беременности, ослабленных болезнями вроде фасциолеза или токсемии, страдающих воспалением суставов или просто «окотившихся неудачно». Нет-нет да и наткнешься в каком-нибудь темном углу на такую овцу, брошенную там без всякой помощи — «авось сама оклемается».