Джеймс Хэрриот – О всех созданиях - прекрасных и удивительных (страница 37)

Этим кем-нибудь оказался мистер Туэйт.

— Ну, будет, Дьюк, — сказал он. — Христа ради, пойди ты в дом и помойся. Хозяйка тебя покормит, а мистер Росс покуда поглядит, что он тут сможет сделать.

— Ладно, — буркнул Мармадьюк Скелтон и побрел к двери. Поравнявшись с Юэном, он остановился, но не взглянул на него. — Только помяните мое слово, мистер Туэйт, коли уж я не сумел вправить, старый хрыч и вовсе утрется.

Юэн сделал затяжку и с полным равнодушием скользнул по нему взглядом прищуренных глаз. Вслед ему он не посмотрел, а откинулся к стене, выпустил тонкую струйку дыма и проводил ее глазами, пока она не исчезла где-то среди стропил.

Мистер Туэйт вернулся очень быстро.

— Ну вот, мистер Росс, — сказал он тонким голосом, — вы уж извините, что вам пришлось подождать, но теперь можно и за дело браться. Вам, конечно, свежей горячей водички принести? А может, еще чего требуется?

Юэн бросил окурок на булыжный пол и растер его подошвой.

— А, да! Принесите мне фунт сахара.

— Чего-чего?

— Фунт сахара.

— Фунт са… ага… сию минуточку.

В мгновение ока фермер вернулся с непочатым пакетом сахарного песка. Юэн вспорол бумагу пальцем, подошел к корове и принялся обсыпать матку сахаром со всех сторон. Потом снова обернулся к мистеру Туэйту:

— И еще свиной желоб. У вас, наверное, найдется?

— Есть-то он есть, да только для чего бы…

Юэн поднял брови:

— Ну так давайте его сюда. Пора привести все в порядок.

Фермер умчался судорожным галопом, а я спросил: — Какого черта, Юэн? Для чего вы ее засахариваете? — Песок вытягивает лимфу. При таком отеке ничего не выйдет.

— Неужели? — Я недоверчиво посмотрел на разбухший мешок. — А эпидуральная инъекция? Вы же ей введете питуитрин… и кальций?..

— Нет, — ответил Юэн с обычной медленной улыбкой. — Зачем мне лишняя возня?

Спросить, зачем ему понадобился свиной желоб, я не успел, так как в этот миг вернулся мистер Туэйт, держа означенный предмет под мышкой.

В те времена это приспособление имелось почти на всех фермах — на него клали свиные бока во время разделки свиных туш. Оно представляло собой нечто вроде длинного стола на четырех низеньких ножках, но верх был вогнут и покрыт шифером. Юэн ухватил желоб и осторожно вдвинул под корову спереди точно до вымени, а я только моргал, не в силах ничего понять.

Затем Юэн неторопливо вышел к машине и вернулся с веревкой и двумя свертками. Веревку он повесил на перегородку, натянул резиновый комбинезон и начал разворачивать предметы, скрытые оберточной бумагой.

Первым на свет появился… да нет же! Зачем бы ему понадобился поднос для пивных кружек? Но тут он сказал: «Ну-ка, Джим, подержите минутку!», и на змеившейся по краю золотой ленте я прочел: «Светлый эль Джона Смита». Действительно, поднос для кружек.

Голова у меня и вовсе пошла кругом, когда из второго пакета он извлек пустую бутылку из-под виски и поставил ее на поднос. Держа поднос с бутылкой, я почувствовал себя ассистентом фокусника и нисколько не удивился бы, если бы Юэн затем вытащил из бутылки живого кролика.

Однако он ограничился тем, что налил в бутылку чистой горячей воды из ведра.

После чего накинул веревку на рога коровы, обмотал ее раза два вокруг туловища и потянул. Могучая корова покорно опустилась на свиной желоб и осталась лежать так. Ее зад поднялся выше головы.

— Ну, вот и начнем, — ласково сказал Юэн, и я, поспешно сбросив пиджак, уже дернул себя за галстук, пока мой коллега с удивлением оглянулся на меня.

— Погодите! Зачем вы раздеваетесь?

— Естественно, я буду вам помогать.

Уголок его рта дернулся.

— Очень любезно с вашей стороны, Джим. Но раздеваться вам совершенно ни к чему. Ведь все займет не больше минуты. Единственно, о чем я попрошу вас с мистером Туэйтом, это подержать поднос, и как можно ровнее.

Он бережно водрузил матку на поднос, который мы с фермером ухватили с двух сторон. Моему воспаленному взгляду представилось, что мешок уже заметно съежился после засахаривания.

Удостоверившись, что мы держим поднос как следует, Юэн вправил матку.

И действительно, заняло это если и не минуту, то лишь немногим больше. Без видимых усилий, не потея и не напрягаясь, он вернул непокорный мешок на положенное место, а корова, лишенная возможности поднатужиться или принять еще какие-нибудь меры, лежала тихо, с обескураженным видом. Затем Юэн взял бутылку с горячей водой, осторожно ввел ее внутрь, засунув руку по плечо, и принялся энергично двигать этим плечом.

— А теперь вы что делаете? — возбужденно зашептал я ему на ухо, продолжая держать поднос.

— Вращаю по очереди рога матки, чтобы придать им нормальное положение, и слегка обливаю их концы горячей водой, чтобы отек окончательно рассосался.

— А-а-а! — Я внимательно следил, как он извлек бутылку, вымыл руки в ведре и начал снимать комбинезон. Тут уж я не выдержал. — А швы вы накладывать не будете? — выпалил я.

Юэн отрицательно покачал головой.

— Нет, Джим. Если вправить как следует, нового выпадения не бывает.

Он начал вытирать пальцы, но тут дверь коровника распахнулась и в проход ввалился Дьюк Скелтон. Он вымылся, переоделся, обвязал шею красным платком, но взгляд, который он устремил на свою недавнюю пациентку, стал еще более свирепым. А она, безмятежная, дочиста обтертая, ничем не отличалась от своих товарок слева и справа.

Губы Дьюка беззвучно задергались раз, другой, наконец он просипел:

— Некоторым-то, конечно, что! Уколы у них там всякие, инструменты эдакие-разэдакие! Им-то, конечно, раз плюнуть, и всех делов-то! — Яростно повернувшись на каблуках, он вышел вон.

Слушая, как его тяжелые сапоги стучат по булыжнику, я поймал себя на мысли, что его обличениям явно не доставало логики: ну что эдакого-разэдакого есть в свином желобе, фунте сахарного песка, пустой бутылке и подносе для пивных кружек?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Я тружусь на кошек!

Так представилась миссис Бонд, когда я в первый раз приехал по ее вызову, и, крепко пожав мне руку, вызывающе выставила подбородок, словно в ожидании возражений. Была она крупной женщиной с волевым скуластым лицом, во всех отношениях внушительной, но и в любом случае я не подумал бы с ней спорить, а потому ограничился одобрительным кивком, как будто все понял и во всем согласился. Затем я вошел следом за ней в дом.

Я сразу постиг смысл этой загадочной фразы. В обширной кухне, она же гостиная, царствовали кошки. Кошки восседали на диванах и стульях и каскадами сыпались с них, кошки рядами располагались на подоконниках, а в самой их гуще маленький мистер Бонд, бледный, с клочковатыми усами, сосредоточенно читал газету.

Со временем эта картина превратилась в привычную. Среди четвероногих владельцев кухни несомненно было много нехолощеных котов — во всяком случае, воздух благоухал их особым запахом, резким и душным, заглушавшим даже сомнительные ароматы, которые вместе с паром поднимались от больших кастрюль с неведомой кошачьей пищей, бурливших на плите. И неизменный мистер Бонд, неизменно без пиджака, с неизменной газетой в руках — крохотный одинокий островок в море кошек.

Да, конечно, я слышал про Бондов: лондонцы, по неизвестным причинам удалившиеся на покой в северный Йоркшир. По слухам, «деньги у них водились» — во всяком случае, они купили старый дом на окраине Дарроуби, где довольствовались обществом друг друга — и кошек. Мне говорили, что миссис Бонд завела привычку подбирать бродяжек, кормить их и предоставлять им постоянный кров, если они того хотели, а потому я заранее проникся к ней симпатией: сколько раз я воочию убеждался, как тяжело приходится злополучному кошачьему племени, законной игрушке активной жестокости, жертве всех видов бездушия. Кошек стреляли, швыряли в них чем ни попадя, травили для развлечения собаками.

В тот первый раз моим пациентом оказался полувзрослый котенок — бело-черный комочек, в паническом ужасе скорчившийся в углу.

— Он из внешних, — прогремела миссис Бонд.

— Из внешних?

— Ну да. Все эти тут — внутренние кошки. Но есть много совсем диких, которые в дом ни за что не идут. Конечно, я их кормлю, но внутрь их не удается взять, только когда они заболевают.

— Ах так!

— Ну и намучилась я, пока его ловила! Мне очень его глаза не нравятся. Они словно кожицей зарастают. Ну да вы, наверное, сумеете ему помочь. Кстати, зовут его Алфред.

— Алфред? А… да-да. — Я осторожно приблизился к котенку, который выпустил когти и зашипел на меня. Я преграждал ему выход из угла, не то он ускользнул бы со скоростью света.

Но вот как его осмотреть? Я обернулся к миссис Бонд.

— Не могли бы вы мне дать какую-нибудь старую простыню? Прокладку с гладильной доски, например? Чтобы завернуть его.

— Завернуть? — В голосе миссис Бонд слышалось большое сомнение, но она ушла в соседнюю комнату и вернулась с рваной хлопчатобумажной простыней, отлично подходившей для моей цели.

Я убрал со стола всевозможные блюдечки, книги о кошках, лекарства для кошек, расстелил на нем простынку и вернулся к своему пациенту. В подобных случаях спешить никак нельзя, и я пять минут нежно ворковал и выпевал «кис-кис, кис-кис», продвигая руку все ближе и ближе. Когда я уже мог бы почесать Алфреда за ушком, я молниеносно схватил его за шкирку и, не обращая внимания на возмущенное шипение и бьющие по воздуху когтистые лапки, вернулся с ним к столу, прижал к простынке и приступил к пеленанию. Когда кошка свирепо обороняется, иного способа справиться с ней нет, и, хотя не мне это говорить, пеленать их я научился не без изящества. Цель заключается в том, чтобы превратить пациента в тугой аккуратный сверточек, оставив открытой ту часть организма, которой предстоит заняться — например, поврежденную лапу, или хвост, или (как в данном случае) голову. Мне кажется, миссис Бонд безоговорочно в меня уверовала именно в ту минуту, когда увидела, как я быстро и ловко закатал котенка в простыню, так что через считанные секунды он превратился в плотный матерчатый кокон, из которого торчала только черно-белая мордочка. Теперь Алфред был в полной моей власти и не мог оказать мне никакого сопротивления.