Джеймс Герберт – Возвращение призраков (страница 55)
Через некоторое время Фелан настоял, чтобы Эш вернулся в гостиницу отдохнуть, понимая, что исследователь вряд ли выспался ночью. Кроме того, теперь, когда записи были рассортированы и разложены в некотором подобии порядка, Эшу особенно нечего было делить в церкви Святого Джайлса. Эти бумаги и книги содержали мирские записи о деревне и церковных расходах, однообразные свидетельства о рождениях, браках и смертях. Исследователь неохотно согласился и оставил Фелана продолжать работу, условившись, что позже они встретятся в гостинице и все обсудят. Ирландцу стало не по себе, когда он услышал звук закрывшейся за Эшем двери. Никогда еще Фелан не чувствовал себя столь одиноким.
В истории Слита было много пробелов — Реформация мало значила для местного населения и их господина, — но Гражданская война в середине семнадцатого века принесла новые возможности для активизации тайной деятельности и грязных делишек. Снова и снова, казалось Фелану, история играла на руку поколениям Локвудов и способствовала претворению в жизнь их зловещих целей. В частности, в ту неспокойную эпоху молодых людей посылали воевать в междоусобной войне, чего никому не хотелось. Сколько таких подневольных рекрутов из этих мест так и не добрались до противостоящих войск короля и парламентариев и исчезли без следа — но не из-за войны, а вследствие чего-то более коварного? Кто знал это, кроме человека, организовавшего набор рекрутов, хозяина, которому служили эти несчастные?
Задрав голову, Фелан посмотрел на высокие церковные своды. Образы и события проплывали перед ним, и он понял, что слишком во многое нужно вникнуть, слишком многое нужно осознать. Его виски пульсировали от усилий. Дело было не только в чтении и переводе слов, его шестое чувство зашло гораздо дальше, открыв ему запутанные сцены ужасных злодейств. Фелан уже жалел, что не уговорил исследователя остаться, потому что каждый вновь узнанный ужас вызывал у него страх и присутствие Эша могло бы укрепить его собственную решимость остаться в этом бессовестном месте.
Поколения Локвудов, видимо, чувствовали себя обязанными записывать все эти гнусности, добавляя их общую сумму к… к чему? Это было выше его понимания. Могла ли такая скрупулезная фиксация мерзостей иметь какую-либо цель или какие-либо последствия? Если только записи не служили руководством — а возможно, даже каким-то источником для извращенного вдохновения — последующим поколениям Локвудов.
Фелану вспомнился один трагический эпизод через двадцать с лишним лет после Гражданской войны, во времена великого пожара в Лондоне. Этот эпизод был описан, вероятно, одним из самых подлых предков Эдмунда Локвуда — Робертом Гаем Локвудом. В Лондоне царили насилие, проституция, преступность — и бубонная чума; и только огонь, пронесшийся по грязным улицам, избавил город от самовырождения. Воздаяние за все грехи — так говорил Локвуд своим последователям, — отмщение Всемогущего невеждам и больным, больным умом и несовершенным телом. Неправедность души сама проявляется в нездоровье и физической ущербности, объявлял этот набожный лицемер, и огонь и чума придут в Слит, если здешние люди не очистятся от разврата.
Какая гнусная хитрость! Какое вероломное искажение! Он вел свои доверчивые когорты к избавлению от всего «нехорошего» в деревне и окрестностях, призывая устроить так называемую «ночь очищения». Больные дети, дети, покалеченные в несчастных случаях или с врожденными недостатками, неполноценные умственно — эти несчастные, которые могли быть обязаны своим несчастьем именно слитским бесчинствам и извращениям, — их выволокли из домов, вытащили из постелей, вырвали из семей. А тех отцов и матерей, кто нашел в себе мужество сопротивляться, избили и заставили подчиниться. Их привели или приволокли к черной яме в центре деревни — к неестественно глубокому пруду. И там утопили. Дети отчаянно цеплялись за берег, но их жалобные крики останавливали ударами дубиной по губам.
Фелан вслух застонал, представив это зрелище. Он сбросил дневник с коленей, и несшитые листы рассыпались по каменному полу, где ирландец раньше нашел их. Он опустился на колени, не в состоянии продолжать чтение, и вознес молитву как за невинно убиенных, так и за будущее самого Слита.
В конце концов, когда образ кричащих детей и подростков, исчезающих под неспокойными черными водами, поблек, когда перед глазами потускнело зрелище того, как ручонки хватали ночной воздух, прежде чем погрузиться и скрыться из виду, — когда эту ужасную картину удалось отодвинуть в глубь сознания, Фелан снова занял место на стульчике в приделе.
Ужасы еще не прошли и не пройдут, пока он не покончит с чтением дневника Локвудов, но он ожесточил сердце ко всему, что бы ни таилось в этих нечестивых страницах. К счастью, под управлением последующих Локвудов Слит вроде бы получил период нормальной жизни — или только создавалось такое впечатление? В течение следующих, более цивилизованных, лет зло или подавлялось, или хорошо скрывалось, и записи были похожи на любые другие хроники подобного рода, какие можно найти в старых церковных сундуках в этих краях: приходские переписи, крещения, свадьбы, смерти — обычные вещи для таких патриархальных деревень.
И все же… И все же, вчитываясь в поблекшие тексты, Фелан не мог избавиться от странного чувства Какими бы обычными, какими бы мирскими ни казались документы, под его взглядом в них словно проявлялись темные оттенки. Он гадал, не собственные ли его мысли и воображение оставались под впечатлением предыдущих открытий, и, по правде говоря, не мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Он измучился, ему было плохо, и его особые способности, его шестое чувство, ослабли. Но внутренний холод, охвативший его во время поисков, сжал, душу Фелана еще сильнее, когда тот коснулся дневников и записей, относящихся к длительному периоду восемнадцатого века.
Эти записи хранились в полном порядке и были сделаны аккуратным, чуть ли не каллиграфическим почерком. Однако вскоре ирландец заметил, что смысл в этих более поздних записях так же ускользал, был таким же уклончивым, как и в дневниках прежних Локвудов. Себастьян Локвуд был скуарсоном Слита, то есть одновременно духовным и светским правителем, и держал прихожан в железном кулаке, а также, подобно своим предшественникам, казалось, испытывал особый восторг, перечисляя все наказания, назначенные ослушникам или тем, кто вызвал его неудовольствие. В одном случае ранним утром в господских землях поймали двух браконьеров; Локвуд избил их и спустил на них собак. Несчастные были разорваны сворой на куски, а Локвуд с приятелями наблюдал и делал ставки, кто из браконьеров упадет первым. Довольно бессердечно со стороны так называемого священнослужителя, но еще более неуместным было упоение, с которым он это описывал.
Рука Фелана дрожала, когда он читал эти строки. Что это за господин, способный отдать такой зверский приказ, да еще делать потом ставки?! Ясно, что «болезнь» Локвудов пережила века.
И с другими браконьерами расправлялись с подобной же жестокостью, хотя до смерти затравили собаками лишь нескольких. Чаще их заковывали в колодки на деревенской площади и оставляли истекать кровью в назидание другим. Еще один злоумышленник, мельник по имени Сэмюэл Бриджсток, чье преступление состояло в подделке счетов — видимо, некоторая часть его помола продавалась налево, а не в пользу Себастьяна Локвуда, обладавшего всеми правами на водяную мельницу и ее продукцию, — был привязан к мельничному колесу, а его семье и деревенским жителям было велено смотреть на это. «Десять оборотов, — был приговор Локвуда мельнику, — и если он останется жив, значит, его грех искуплен». И далее следовала злорадная запись, что Бриджсток захлебнулся на пятом обороте колеса.
И так далее — перечень имен и наказаний, словно Локвуд радовался каждому «преступлению» и наказанию, как будто их сумму он передавал по наследству следующим поколениям Локвудов. Фелан не мог понять, как такое зверство могло оставаться безнаказанным в так называемый век Просвещения, когда на материке пропагандировались и даже были приняты многими деспотическими монархами такие реформы, как равенство всех перед законом, религиозная терпимость, отмена крепостного права и упразднение многих дворянских клерикальных привилегий. Неужели Слит был так удален от остального мира? Или власть Локвуда была такова, что никто не смел даже в мыслях противиться ей?
Фелан продолжал читать и нашел упоминание о сэре Френсисе Дэшвуде — это имя было ему знакомо. Сэр Френсис как будто был близким приятелем Локвуда. И вряд ли тут было что-либо удивительное. Ирландец знал, что в восемнадцатом веке Дэшвуд пользовался известностью в этих краях как оккультист и основатель нечестивого Клуба адского пламени — тайной организации, выполнявшей сатанинские ритуалы и устраивавшей аристократические оргии. Подходящий друг и союзник для типа вроде Себастьяна Локвуда!
Видимо, в окне за алтарем проплыло облако и заслонило солнце, поскольку цвета на витраже померкли, стали тусклой мешаниной коричневого и серого. Фелан оглянулся посмотреть, что затенило окно, и обнаружил, что уже наступили сумерки.