Джеймс Герберт – Возвращение призраков (страница 1)

Джеймс Герберт

Возвращение призраков

Посвящается Эйлин, без которой...

Трудно танцевать

С чертом за спиной!

1

Среди лугов царил покой.

Насекомые собирали нектар с цветов на живой изгороди, но жужжали приглушенно, двигались лениво. Хотя утреннее солнце еще не начало припекать, коровы сбились в тени и жевали утреннюю травку, равнодушно отгоняя хвостами слепней. Желто-черные гусеницы объедали крестовник, а там и сям мотыльки сонно распластали свои черно-вишневые, как киноварь, крылышки. Из лесистых участков брызгами разлетелась к солнечному свету жимолость, оставив свои корни среди деревьев, где земля была черной и влажной, а из глубины тенистых ветвей доносились мелодичные трели.

Ярко-синее небо нависло прямо над отдаленными Чилтернскими холмами.

Среди придорожных кустов ткали свою паутину пауки, а вдоль пыльной дороги низко скользил ворон в поисках падали. Птица резко взмыла над верхушками деревьев, а затем снова нырнула вниз, к скрывавшемуся за деревьями кладбищу, и уселась на покосившееся надгробие. Ворон вскинул голову в сторону собравшихся людей, словно окидывая любопытным взглядом их черные, как и у него самого, наряды. Рядом возвышалась старая церковь; ее стены, покрытые шрамами, потрепанные веками и непогодой, в этот день тоже сверкали под лучами солнца; квадратную башню подпирали неровные контрфорсы, а темные стрельчатые окна будто наблюдали за сборищем людей и вороном.

Свежевырытая могила была маленькой — по размерам детского гробика, и лица присутствующих на похоронах отражали эту особую скорбь по безвременной смерти. Поодаль от остальных, ближе к самой могиле, опустив голову и сгорбившись, стояла женщина; страдание и печаль, казалось, громадным грузом навалились на нее — тело Эллен Преддл ослабло, плоть словно увяла под кожей под гнетом чрезмерного страдания. Женщина плакала, но ее плач был беззвучен: горе ощущалось не новым, а просто более жестоким, чем когда-либо раньше.

Викарий — высокий, но сутулый мужчина — время от времени отрывался от молитвенника и посматривал на нее, опасаясь, как бы церемония не прервалась неподобающей истерикой: он видел, что женщина близка к критической точке. Не прошло и года с тех пор, как умер ее муж, но та смерть не подействовала на Эллен столь угнетающе. Сказать по правде, муж ее был отвратительным типом, но в сыне всегда сосредоточивался весь смысл ее жизни. Они были беззаветно преданы друг другу, мать и сын; пороки утраченного отца вскоре забылись, стерлись из мыслей и пропали из разговоров. Смерть Джорджа Преддла была ужасна, и викарий гадал, как вдова и сын — который и сам теперь отошел в мир иной — так быстро с ней примирились. Особенно если учесть, что сын был свидетелем той смерти. Викарий не чувствовал стыда за свое не слишком благочестивое отношение к Джорджу Преддлу, поскольку этот сельский работник был слишком мерзок, чтобы вызывать сочувствие даже у человека в сутане; тем не менее он чувствовал вину, но другого рода. Викарий вернулся к своему молитвеннику, его узловатые пальцы дрожали.

Гроб осторожно опустили в яму, и на одно жуткое мгновение викарию показалось, что осиротевшая женщина сейчас бросится вслед за ним. Она опасно покачнулась на краю могилы, словно едва не лишилась чувств. К счастью, один из присутствующих — родственник или друг, но явно не из этой деревни — шагнул вперед, подхватил Эллен под руку и осторожно отвел от зияющей ямы. Она отошла без возражений, покорно, словно воли в ней уже не осталось, и только опустила голову, когда мужчина тихонько похлопал ее по спине.

Вскоре похороны завершились, и Эллен Преддл, еще больше сгорбившуюся, отвели по узкой дорожке между надгробий, через кладбищенские ворота к ожидающим процессию автомобилям Викарий удивился, когда женщина без посторонней помощи села в первый из них и что-то коротко сказала своему утешителю, прежде чем закрыть дверь. Черная машина медленно отъехал, а оставшиеся с удивлением посмотрели ей вслед. Мужчина, к которому обратилась Эллен, пожал плечами, и все, жалостливо качая головами, направились к остальным машинам.

«Придется жить одной, — повторяла про себя Эллен, пока черный „вольво“ преодолевал короткое пространство к ее коттеджу. — Мне больше никто не нужен. Им не понять. Они не могут понять, каково это — потерять единственного ребенка, того единственного, кто мог любить тебя в ответ на твою преданность, кто не сомневался в твоих словах, никогда не был злым или непослушным, как другие дети»: Саймон — это все, что оставалось у нее после Джорджа, когда тот так страшно и нелепо погиб. Тогда Саймон и она остались одни. И больше им никто не был нужен. Они нуждались только друг в друге, и больше ни в ком. «О Саймон, Саймон! Почему ты? Почему Всемогущий отобрал тебя у меня? В наказание за то, что я делала с Джорджем — что я делала для Джорджа, — за эту мерзость, о которой не расскажешь ни одной живой душе, и стыд за которую не отпустит до смерти… в наказание за все то мерзкое и ужасное? Так это наказание? О Боже, он вынуждал меня делать это. Это не доставляло мне радости. Но я делала это ради тебя, разве ты не видишь? О, верни мне моего мальчика, милый Боже, верни мне его, не отбирай мое сокровище. Я сделаю что угодно, Господи. Только верни мне Саймона. Пожалуйста Пожалуйста. Пожалуйста».

Наконец из ее груди вырвался стон, который она подавляла все утро. Она больше не могла держать в себе свою скорбь. Эллен зарыдала, и рыдания перешли в вой.

Водитель похоронной машины посмотрел на нее в зеркало заднего вида, и его глаза, в течение двадцати с лишним лет смотревшие на боль разлуки, — даже эти глаза — увлажнились. «Бедная женщина, — подумал он, — бедное, жалкое создание. Ни опомниться после церемонии, ни поделиться горем. Назад к себе, чтобы скорбеть в одиночестве. Нет, это не дело, совсем не дело. Сейчас время поговорить, время для утешений — и для пары рюмок. Умеренная доза алкоголя придется очень кстати после такой трагедии, даже если умер ребенок. А по сути дела, особенно если умер ребенок. Немножко притупить чувства, ненадолго превратить трагедию просто в переживание. Бедная, бедная женщина».

Деревенские жители, занятые своими делами в этот солнечный день, останавливались, чтобы проводить взглядом мрачную черную машину, катящуюся по узкой улочке; люди постарше почтительно снимали шляпы, некоторые женщины крестились, принимая на себя крошечную долю страданий Эллен Преддл. А когда машина проезжала, они продолжали прерванное дело, скорбь отходила на второй план, но продолжала шевелиться где-то в глубине души. Бедная миссис Преддл! Добрая женщина, но судьба к ней немилосердна. А теперь просто бесчеловечно жестока. Смерть никого не жалеет, но некоторых не жалеет и жизнь.

Лимузин плавно катил дальше, его скорость соответствовала скорбной торжественности случая.

«Почему это произошло?» — снова и снова спрашивала себя Эллен. Она отлучилась всего на пять минут — ну ладно, может быть, на десять — на почту, купить марку и отправить письмо; Саймон был в ванной комнате в полной безопасности, резвился, как это бывало много раз раньше, да и воды-то в ванне было всего до половины. Несколько мгновений того дня, несколько коротких минут — отправить письмо и да, да — посплетничать с миссис Смедли, почтмейстершей, всего несколько слов, это не заняло и трех минут — трех роковых минут, когда Саймон захлебывался в ванне, — и сразу же назад, домой. Но она поняла, что что-то неладно, в тот же момент, как только ступила на короткую дорожку перед дверью; что-то шевельнулось в ней, какое-то гнетущее чувство и холодок страха проникли в сердце. Но ради всего святого, ему было уже одиннадцать — вполне достаточно, чтобы купаться в ванне одному! Все признавали это. Во время дознания даже коронер[1] изменил своему обычаю и сказал, что против Эллен не может быть выдвинуто никаких обвинений (хотя его слова прозвучали сурово, в них не было ни капли мягкости, доброты), и все согласились с ним. Несчастный случай, ужасный несчастный случай. На теле не осталось никаких следов, не было никаких признаков, что мальчик поскользнулся — или что его голову держали под водой. Коронер высказал предположение, что мальчик или уснул в ванне, разомлев в теплой воде, или, играя, надолго погрузил голову, а потом, когда дыхания не хватило, непроизвольно хлебнул слишком много воды. Возможно, этим объясняется его раскрытый в ужасе рот.

Таков был официальный вердикт. Смерть от несчастного случая. Так почему же она не может поверить в это?

Похоронная машина подъехала к трем стоящим в ряд коттеджам, крытым черепицей, и остановилась, но Эллен поняла, что приехала домой, только когда водитель вытянул ручной тормоз и повернулся к ней.

— Вам помочь зайти внутрь, миссис Преддл? — спросил шофер.

— Нет, — ответила она. И больше ни слова, только безжизненное «нет».

Ну и хорошо, ему же лучше. Странно, но она настояла на том, что вернется домой одна, — впрочем, никто из друзей и родных и не напрашивался предложить утешение, так что не будет сэндвичей с тончайшим слоем паштета, крохотных кексов, чая и кофе, может быть, немного шерри или чего-нибудь покрепче, никаких ритуалов, помогающих смириться с утратой. Несомненно, другие скорбящие, чтобы немного взбодриться, найдут путь в «Черный кабан». Это естественно. Людям это нужно. Но, очевидно, не этой женщине. Настояла, что хочет побыть одна. Что ж, пусть так и будет, дело хозяйское. Хотя и глупо — в подобных случаях нужно быть среди людей. Водитель вышел из машины и открыл пассажирскую дверь.