Джеймс Герберт – Святыня (страница 62)
Монсеньер Делгард обернулся к собравшимся, его огромные руки лежали на бортиках кафедры, глаза смотрели в гущу ожидающих лиц, а не в лежащий перед ним молитвенник. Он резко набрал в грудь воздуха, его ссутуленные плечи почти выпрямились.
Боже правый, здесь тысячи,
Зачем они пришли сюда? Что им нужно от ребенка?
Его сердце скорбело о пришедших больных, калеках и инвалидах, которые смотрели на священника горящими глазами, приоткрыв рот, с улыбками, оживившими затравленные лица О, Господь всемилостивый, помоги им в их вере! Не дай отчаянию поразить их! Случившееся с девочкой нельзя повторить, они должны понять это. Пусть сегодня все кончится! Покажи им, что здесь нет никаких чудес!
Два искусно встроенных в кафедру микрофона на несколько мгновений нестройно загудели.
Легкий ветерок коснулся страниц молитвенника.
Чувства собравшихся словно обдали священника волнами эйфории, и голова закружилась от этой направленной энергии. Бесчисленное количество раскрасневшихся лиц перед ним напоминало розовую гальку на колеблющемся пляже, подъем у входа на луг вздымался, как приливная волна, а высокие изгороди вдоль дороги напоминали морскую дамбу. «Безумие, — сказал себе Делгард. — Глупый обман, в котором должна принять участие Католическая церковь». Внизу ободряюще улыбался епископ Кейнс. Саутворт повернул голову и смотрел на толпу. Присутствовали и многие другие священники — как; залог истинности и божественности происходящего, пусть даже это и жульничество. Но нет, здесь нет никакого жульничества! Алиса Пэджетт — чистое дитя! Ее юная душа не может быть греховной. Возможно, это он, священник, греховен в своих сомнениях, греховен его отказ признавать то, что он видел собственными глазами. Возможно, ему не хватает смирения поверить, что это дитя способно вызвать такие духовные силы. Возможно…
Держа руки ладонями от себя, Делгард поднял их до уровня плеч и начал богослужение. Алиса внимательно наблюдала за ним, но ее глаза как-то остекленели и смотрели прямо сквозь него… смотрели… смотрели не на него… а на дерево…
Покрывало казалось липким на ощупь, и Фенну потребовалось сделать над собой усилие, чтобы взяться за него и сдернуть. Под покрывалом оказался деревянный ящик, и от света по крышке во все стороны разбежались крошечные черные твари. Фенн сразу понял, что это не тот сундук, который он ищет, — ящик был слишком мал и не такой уж древний, — но все же решил открыть его: кто-нибудь мог переложить документы туда. Замка не было, и он поднял крышку.
От поднявшейся пыли Фенн несколько раз чихнул и слезящимися глазами уставился на старые книги и бумаги. Когда он попытался достать их, крышка откинулась наотмашь. Книга оказалась потертым требником, написанным по-латыни. Мертвый язык. Использовать его могли разве что твердолобые религиозные фанатики, поскольку Ватикан решил, что современный язык неблагозвучен для молитв. Под верхней книгой лежала другая такая же, а под ней — еще одна: ящик был полон ими. Бумаги оказались пожелтевшими текстами гимнов. Вот и все. Фенн, разочарованный, закрыл крышку. Это было бы
Опершись руками на колени, репортер еще раз осмотрел склеп. Боже, как тут холодно! Он двинулся к центру; лампочка под железным колпаком всего в шести дюймах над головой отбрасывала на пол тени от носа и бровей. Два каких-то насекомых кружились вокруг лампочки, не ведая, что ищут смерти от этого лже-солнца.
Сколько древних костей крылось под этим полом? Фенн задумался. Языческие кости, останки нечестивцев. Не витают ли тут их души? Он осознал, что сам себя зачем-то запугивает, и мысленно дал самому себе пинка. «Давай, Фенн, действуй, а потом сможешь уйти!»
Последовав этому совету, он подошел к груде ящиков за кучей стульев в углу склепа и, немелодично насвистывая, стал ее разбирать. Достаточно просто просмотреть, не имеет смысла все внимательно разглядывать — он ищет старый большой сундук, слишком большой, чтобы его легко удалось припрятать. Старый радиатор отопления, потревоженный движением, начал скользить вдоль стены, к которой был прислонен, и со страшным грохотом упал на пол; шум эхом отразился от сырых каменных стен.
Фенн замер, сгорбив плечи, пока эхо не затихло. «Прошу прощения», — извинился он перед призраками.
Он вгляделся в серые силуэты, молчаливо маячившие неподалеку. Они стояли как чахлые привидения, и репортер, приблизившись, содрогнулся от их уродства. Их было четыре, и две статуи сохранили остатки блеклой краски на своих гипсовых одеждах, а две другие начинали жизнь белыми, но теперь почернели, почти как окружающий их мрак. «Там, наверху, есть одна ваша подруга, которая скоро к вам присоединится», — молча сказал им Фенн, вспомнив почерневшую, потрескавшуюся Мадонну. Ближайшей фигурой был безносый, с отбитым подбородком Христос Он словно что-то держал в согнутой руке, другая рука была по локоть отбита. Фенн слегка нагнулся, заинтересовавшись странным предметом «Очень мило», — пробормотал он, обнаружив, что Христос держит каменное сердце с торчащим из него, как яблочный черенок, крестиком.
Статуя сзади была выше, она вся выцвела и выглядела устрашающе. Вероятно, она тоже представляла собой Иисуса, хотя при отсутствии головы было трудно сказать наверняка: сохранился лишь остаток бороды. Следующая статуя была маленькая, как и первая. Чуть согнутая фигура изображала человека, несущего на плечах ребенка. Посох отсутствовал, и лица у обоих — у бородатого мужчины и у ребенка — были изуродованы, но Фенн легко догадался, что это святой Христофор и младенец Иисус.
Он быстро повернулся к лампочке, которая на мгновение потускнела.
— Не сметь! — крикнул он, и свет вновь разгорелся.
Фенн снова переключил внимание на статуи. В одной, самой дальней, чудилось что-то знакомое. Он прищурился, сетуя на тусклый свет. Металлический колпак, отсекая половину лучей, помогал мало. Протиснувшись мимо первой статуи, репортер уставился в просвет между двумя следующими, преграждавшими путь. Лицо четвертой статуи, невидящими глазами смотрящее назад, было то же, что у статуи наверху. Это была Мария, и выглядела она совершенно безмятежной.
Фенн озадаченно нахмурился. На расстоянии казалось, что фигура находится в таком же бедственном состоянии, как и другие — запачканные, потрескавшиеся, с отбитыми частями, — но, вероятно, просто плохое освещение бросало обманчивые тени, поскольку при ближайшем рассмотрении никаких дефектов или грязи на статуе не обнаружилось. Фенн попытался протиснуться еще ближе — было что-то странное в ее невидящих глазах…
Положив одну руку на безголовую фигуру, он наклонился вперед. Белое лицо улыбалось. И у репортера возникло жуткое чувство, что глаза видят его. Другой рукой он коснулся святого Христофора, и фигура с ребенком опасно покачнулась. Фенн придержал статую и придвинулся поближе к Деве в тени. Вероятно, это была игра света — улыбка на каменных губах как будто стала шире. Он поморгал Губы статуи приоткрылись.
Фенн словно отупел, как будто какую-то часть мозга поразил леденящий холод. Глаза без зрачков гипнотизировали. Его дыхание участилось, но он не замечал этого. Ему нужно добраться до этой статуи, прикоснуться к ней, ощупать эти приоткрытые губы.
Свет стал тусклее. Или так казалось, потому что Фенн весь сосредоточился на этих влажных губах, этих пронзительных глазах? Сзади послышался неясный шум, но репортер не обратил внимания на звук и не заметил мерцания.
Оставался всего лишь фут, может быть, несколько дюймов, но он не мог пробраться дальше — не пропускали другие статуи. Фенн наклонился вперед, вытянул шею, и два «охранника» Марии тут же начали опасно крениться в его направлении.
Он не мог подойти ближе, но, прежде чем свет погас, статуя Марии двинулась к нему.
Ветерок зашевелил флаги и платки на головах, заиграл волосами на непокрытых головах. Люди закашляли в тишине. Где-то заплакал ребенок.
На вышке, возвышавшейся над полем, оператор удивленно уставился на свою камеру.
— Эй, что там происходит? — крикнул он, невзирая на продолжавшуюся мессу. — Напряжение скачет. Сделайте что-нибудь!
Оператор тихо проклял аккумулятор своего «Никона».
— Надо же! Выйти из строя именно сейчас!
Он не замечал, что некоторые из коллег столкнулись с той же проблемой.
Женщина-репортер, тихо что-то говорившая в свой миниатюрный кассетный магнитофон, нетерпеливо потрясла его, когда крутящиеся зубчики замедлились и остановились.
— Дерьмо! — выругалась она, сдерживая голос, и постучала магнитофоном по ладони.
Монсеньер Делгард зажал руками уши, когда микрофоны невыносимо засвистели, а потом замолкли.
Из-под прикрытых век он видел, как Алиса встала со скамьи и пошла к нему.
Статуи с обеих сторон от Фенна с грохотом упали, и он упал вместе с ними. Он закричал, вдруг заметив, что вокруг кромешная темнота, и к крику присоединился стук камня. Что-то ударило репортера по пальцам, но он не почувствовал боли. Огромная тяжесть навалилась ему на плечи, прижав к полу, оглушив ударом Фенн инстинктивно попытался откатиться, но справа что-то мешало. Он в ужасе отпрянул, вспомнив о статуе Мадонны, как она двинулась, как она хотела его… желание в ее глазах…