Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 71)

Существует любопытная история о том, что после того как Орест сошел с ума, убив свою мать, он вернул себе рассудок, откусив один из собственных пальцев; фурии его убитой матери, которые до этого казались ему черными, стали белыми, как только он изуродовал себя таким образом: как будто вкуса его собственной крови было довольно, чтобы отвратить или обезоружить гневный призрак[271]. Намек на то, каким образом кровь могла привести к такому результату, можно найти в практике некоторых дикарей. Индейцы Гвианы считают, что кровный мститель, убивший своего человека, сойдет с ума, если не отведает крови своей жертвы; очевидно, имеется в виду, что призрак сводит его с ума, так же как призрак Клитемнестры свел с ума Ореста, который, напомним, тоже был кровным мстителем. Чтобы предотвратить это последствие, убийца на третью ночь приходит к могиле своей жертвы, протыкает труп палкой с острым концом и, вынув ее, высасывает кровь убитого. После этого он идет домой со спокойной душой, довольный тем, что выполнил свой долг и что ему больше нечего бояться призрака [272]. Схожий обычай соблюдался маори в бою. Когда воин убивал своего врага в бою, он пробовал его кровь, веря, что это сохраняет его от мстительного духа (атита) его жертвы; ибо они представляли, что «в тот момент, когда убийца попробовал кровь убитого, мертвец стал частью его существа и поместил его под защиту атуа, или духа-хранителя умершего» [273]. Таким образом, по мнению этих дикарей, проглотив часть своей жертвы, они делали ее частью себя и тем самым превращали ее из врага в союзника; они заключали с ней, в самом строгом смысле этого слова, кровный договор. Некоторые североамериканские индейцы также пили кровь своих врагов в бою. Один путешественник, наблюдавший возвращение отряда индейцев арикара, рассказывает: «По многим было видно, что они пили кровь врага. Особый знак делается путем натирания руки киноварью, и, прикладывая руку ко рту, они оставляют на лице отпечаток, который должен напоминать окровавленную руку» [274]. Мотив этой практики не сообщен, но вполне возможно, что он был таким же, как и у маори, – желание присвоить и таким образом обезоружить призрак врага. Как ни странно, но это поистине дикое суеверие существует по сей день. В Калабрии широко распространено мнение, что, коль скоро убийца хочет спастись, он должен высосать кровь своей жертвы из еще теплого лезвия кинжала, которым он совершил преступление [275]. Теперь мы можем, пожалуй, понять, почему считалось, что отцеубийца Орест одумался, как только откусил один из своих пальцев. Отведав собственной крови, которая также была кровью его жертвы, поскольку она была его матерью, он, как можно предположить, заключил кровный договор с призраком и таким образом превратил его из врага в друга. Кабилы Северной Африки верят, что если убийца семь раз перепрыгнет через могилу своей жертвы в течение трех или семи дней после убийства, то он будет в полной безопасности. Поэтому свежую могилу убитого тщательно охраняют [276].

То, что греческая практика очищения убитого была, по сути, экзорцизмом, другими словами, что ее целью было изгнание опасного призрака жертвы, становится практически очевидным, если мы рассмотрим схожие обряды очищения, которые среди многих диких племен должны соблюдать воины-победители с явным намерением защитить их от духов людей, которых они убили в бою. Обряды эти я уже приводил в другом месте [277], но несколько случаев можно привести здесь в качестве примера. Так, у басутов «омовение особенно часто совершается по возвращении из битвы. Совершенно необходимо, чтобы воины как можно скорее избавились от пролитой крови, иначе тени их жертв будут преследовать их непрерывно и нарушать сон. Они выступают процессией, в полном вооружении к ближайшему ручью. В тот момент, когда они входят в воду, прорицатель, стоящий выше, бросает в поток очищающее вещество» [278]. Согласно другому рассказу об обычае басуто, «воины, убившие врага, очищаются. Вождь должен омыть их, принеся в жертву быка в присутствии всего войска. Их также помазывают желчью животного, чтобы призрак врага не преследовал их дальше» [279]. Среди племен банту в Кавирондо в Британской Восточной Африке, когда человек убил врага на войне, он бреет голову по возвращении домой, а его друзья натирают его тело лекарством, которое обычно состоит из коровьего навоза, чтобы дух убитого не беспокоил его [280]. Здесь коровий навоз служит этим неграм в качестве очищающего средства, так же как свиная кровь служила древним грекам. У Джа-луо из Кавирондо обычай несколько иной. Через три дня после возвращения из боя воин бреет голову. Но прежде чем войти в свою деревню, он должен повесить на шею живую птицу, головой вверх; затем птицу обезглавливают, а голову оставляют висеть на шее. Вскоре после возвращения в честь убитого устраивается пир, чтобы его призрак не преследовал убийцу [281]. В этих двух последних случаях убийца бреет голову, точно так же, как, по преданию, обрил волосы убийца матери Орест, когда пришел в себя [282]. Из этой греческой традиции мы можем с определенной долей вероятности заключить, что волосы греческих убийц, как и волосы этих африканских воинов, регулярно подстригались как один из способов избавления от призрачной заразы. Среди Ба-яка, народа банту из государства Конго, «считается, что человек, убитый в бою, посылает свою душу, чтобы отомстить за свою смерть человеку, который его убил; последний, однако, может избежать мести мертвых, нося в волосах красные хвостовые перья попугая и крася лоб в красный цвет» [283]. Возможно, как я уже предположил в другом месте, этот наряд предназначен для того, чтобы замаскировать убийцу от призрака его жертвы [284]. Среди индейцев натчез в Северной Америке молодые храбрецы, снявшие свои первые скальпы, были обязаны соблюдать определенные правила воздержания в течение полугода. Они не могли спать со своими женами и есть мясо; их единственной пищей были рыба и особый пудинг. Если они нарушали эти правила, то, как они верили, душа человека, которого они убили, с помощью магии добьется их смерти [285]. Среди представителей племен, живущих в устье реки Ванигела в Британской Новой Гвинее, «человек, лишивший жизни, считается нечистым, пока не пройдет определенные церемонии: как можно скорее после совершения преступления он очищает себя и свое оружие. Удовлетворенный этим, он возвращается в свою деревню и садится на бревна для жертвоприношения. Никто не подходит к нему и не обращает на него никакого внимания. Для него готовят дом, в котором в качестве слуг работают два или три маленьких мальчика. Он может есть только поджаренные бананы, причем только их центральную часть, а концы выбрасываются. На третий день его уединения друзья готовят небольшой пир, а также делают для него новые промежностные кольца. Это называется иви поро. На следующий день мужчина надевает все свои лучшие украшения и знаки отличия за отнятие жизни, выходит в полном вооружении и шествует по деревне. На следующий день организуется охота, и кенгуру, выбранного из дичи, накрывают шапкой. Его разрезают, а селезенку и печень натирают на спине мужчины. Затем он торжественно идет к ближайшей воде и, стоя в ней свесив ноги, моется. Все молодые неопытные воины плавают между его ног. Предполагается, что это передаст им его мужество и силу. На следующий день на рассвете он выходит из дома в полном вооружении и громко называет имя своей жертвы. Убедившись, что он основательно напугал призрак мертвеца, он возвращается в дом. Битье по доскам пола и разжигание костров также используется для отпугивания призрака. Через день его очищение завершается. Тогда он может войти в дом своей жены» [286]. В этом последнем случае истинная природа таких так называемых очищений четко проявляется: на самом деле это обряды экзорцизма, проводимые с целью изгнания опасного духа.

Среди индейцев омаха в Северной Америке убийца, которого пощадили родственники его жертвы, должен был соблюдать определенные строгие правила в течение периода, который варьировался от двух до четырех лет. Он должен был ходить босиком, не есть теплой пищи, не повышать голоса и не смотреть по сторонам. Он должен был надеть одежду и не снимать ее даже в теплую погоду; она не должна болтаться или распахиваться. Он не мог двигать руками, но должен был держать их близко к телу. Ему нельзя было расчесывать волосы, и они не должны были развеваться на ветру. Никто не должен был есть вместе с ним, и только одному из его сородичей разрешалось оставаться с ним в его шатре. Когда племя отправлялось на охоту, он должен был ставить свою палатку в четверти мили от остальных людей, «чтобы призрак его жертвы не поднял сильный ветер, который может причинить вред» [287]. Причина, по которой убийцу изгоняли из лагеря охотников, дает ключ к разгадке всех других ограничений, наложенных на него: его преследовал призрак, и поэтому он был опасен; поэтому люди держались от него подальше, как, говорят, они держались подальше от Ореста. Хотя духа убитого человека боятся все, естественно, что его особенно опасаются те, на кого он по какой-либо причине может затаить злобу. Например, среди ябимов германской Новой Гвинеи, когда родственники убитого человека принимали выкуп за смерть, они должны были позволить семье жертвы пометить их мелом на лбу. Если этого не сделать, призрак их умершего родственника может прийти и беспокоить их за то, что они не выполнили свой долг перед ним; он может распугать их свиней или расшатать их зубы [288].