Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 64)

Ореол суеверного почитания также окружал правящий класс в древнем Перу. Так, писатель и историк рубежа XVI–XVII столетий Гарсиласо де ла Вега, сам сын принцессы инков, пишет: «Не было обнаружено, или они скрывают, что какой-либо инка королевской крови подвергался бы наказанию по крайней мере публично: индейцы говорят, что [инки] никогда не совершали преступлений, которые заслуживали бы публичного и примерного наказания, ибо учение их отцов и пример их старших и всеобщая молва (voz común) о том, что они были сыновьями Солнца, рожденными для того, чтобы обучать и приносить добро остальным [людям], держали их в такой сдержанности и добропорядочности, что они скорее были примером для государства, нежели [поводом] для скандала; они также говорили, что у них не было [побудительных] причин, которые обычно являются основаниями для преступлений, как-то: страсть к женщинам, или алчность к богатствам, или желание мести, ибо, если они желали красивых женщин, им было дозволено иметь их столько, сколько они хотели, и любая красивая девушка, которую они пожелали бы и попросили бы ее отца прислать ее, инка знал, что в этом не только не откажут, а что ее должны отдать ему с огромным проявлением благодарности за то, что он пожелал снизойти, чтобы взять ее в наложницы или служанки. То же самое имело место с богатствами, ибо у [инков] никогда не было в них недостатка, чтобы брать чужие, или позволить подкупить себя из-за необходимости, потому что всюду, где они пребывали с правительственными поручениями или без них, в их распоряжении находились все богатства Солнца и инки, как их губернаторов. А если требовалось, то губернаторы и [представители] правосудия были обязаны дать им из одного или другого [богатства] все, в чем они нуждались, ибо они говорили, что они, будучи сыновьями Солнца и братьями инки, владели (tenían) частью того богатства, в которой нуждались. У них также не было случая, чтобы они убили или ранили кого-либо по причине мести или негодования, ибо никто не мог оскорбить их, так как им скорее поклонялись, поскольку они стояли на втором месте после королевской особы, а если кто-либо, каким бы великим сеньором он ни был, вызывал гнев какого-нибудь инки, это являлось святотатством и оскорблением самой королевской персоны, за что он подвергался очень тяжелым наказаниям. Однако можно также утверждать, что неизвестны случаи наказания индейцев за нанесение оскорбления чести или богатству лично какому-нибудь инке, ибо такого не случалось, потому что они считали их богами…» [153]

Подобные суеверия не были присущи лишь дикарям и народам других рас, живущим в отдаленных частях света. Похоже, что их разделяли предки всех арийских народов от Индии до Ирландии. Так, в древнеиндийском своде законов, называемом «Законы Ману», читаем:

<…>

Так как царь был создан из частиц этих лучших из богов, он блеском превосходит все живые существа.

Как солнце, он жжет глаза и сердца, и никто на земле не может даже смотреть на него.

По могуществу он – Агни и Вайю, он – Солнце, Сома он – царь дхармы, он – Кувера, он – Варуна, он – великий Индра.

Даже [если] царь – ребенок, он не должен быть презираем [думающими, что он только] человек, так как он – великое божество с телом человека [154].

И в том же своде законов последствия правления доброго короля описаны следующим образом:

Где царь избегает присвоения имущества преступников, там со временем рождаются люди, живущие долго,

и зерна земледельцев произрастают каждое как было посеяно, и дети не умирают, и [потомство] не рождается обезображенным [155].

Схожим образом в Греции времен Гомера царей почитали священными и называли богоравными. Священными считались их жилища и их колесницы [156]. Народ также верил, что в годину правления доброго царя черная земля приносит пшеницу и ячмень, деревья плодоносят, стада умножаются, а море дает рыбу. В годину неурожая бургунды возлагали вину на своих королей и свергали их [157]. Шведы же всегда объясняли обилие или скудость урожая добротой или злобой своих королей, а во время неурожая приносили их в жертву богам ради получения хорошего урожая [158]. В древней Ирландии верили, что если короли почитали обычаи предков, то погода была благоприятной, урожай обильным, скот плодовитым, воды изобиловали рыбой, а садовые деревья гнулись от тяжести плодов. В каноне, приписываемом Святому Патрику, дается свод благ, сопутствующих правлению справедливого короля: «Хорошая погода, спокойное море, обильный урожай и обремененные плодами деревья» [159]. Суеверия такого рода, которые были распространены меж ирландских кельтов много столетий назад, вероятно, сохранились среди кельтов Шотландии вплоть до времен почтенного Сэмюэла Джонсона. И вот, когда он странствовал по острову Скай, все еще считалось, что возвращение главы клана Маклаудов в Данвеган после долгого отсутствия приносит обильный улов сельди [160]. А в еще более недавнее время, после неурожая картофеля, представители клана Маклауд пожелали развернуть некое волшебное знамя, хранящееся у их главы [161], очевидно, полагая, что для получения доброго урожая картофеля этого будет достаточно.

Пожалуй, последним пережитком подобных суеверий, сохранившимся в отношении наших английских королей, было представление о том, что они способны исцелить золотуху своим прикосновением. Болезнь эта была известна как «королевское зло» [162]. И по образцу полинезийских суеверий, которые я уже означил, мы в состоянии домыслить, что кожная болезнь скрофула первоначально должна как вызываться, так и излечиваться прикосновением правителя. Точно известно, что на Тонга некоторые формы скрофулы, а также воспаления печени, которым очень подвержены туземцы, считались следствием прикосновения к вождю и излечивались, согласно гомеопатическим принципам, таким же образом [163]. Точно так же в Лоанго королевской болезнью называют паралич, ибо негры считают его карой небес за предательство, замышляемое против царя [164]. В Англии вера в то, что король способен своим прикосновением исцелить золотуху, сохранилась вплоть до XVIII века. Доктора Джонсона в детстве от золотухи вылечила королева Анна [165]. Любопытно, что такой яркий образчик здравого смысла, как доктор Джонсон, в детстве и старости соприкоснулся с этими древними суевериями о королевской власти как в Англии, так и в Шотландии.

Вышеприведенных свидетельств, пусть и кратких, достаточно, чтобы доказать, что многие народы относились к своим правителям, будь то вожди или цари, с суеверным благоговением, как к существам высшего порядка и наделенным более могущественной силой, чем простые люди. Проникнутые таким глубоким почитанием своих правителей и таким преувеличенным представлением об их могуществе, они беспрекословно им повиновались, не ведая, что перед ними такие же люди, как и они сами. Итак, я, смею надеяться, вправе провозгласить, что доказал первое утверждение, согласно которому у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание органов правления, особенно монархического, совершая вклад в учреждение и поддержание общественного порядка.

III. Частная собственность

Перейдем теперь ко второму утверждению, гласящему, что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание частной собственности, совершая вклад в дело ее неприкосновенности.

Нигде, пожалуй, это не прослеживается так явно, как в Полинезии, где система табу достигла величайшей высоты. Само табуирование, по мнению местных жителей обладало сверхъестественной, магической энергией, и предмет запрета становился неприкосновенным. Так табу превратилось в мощное средство укрепления или – говоря языком наших друзей социалистов – закрепощения частной собственности. Так, те, кто жил в Полинезии, подтвердят, что табу имело именно такое применение, и никакое иное. Вот о чем свидетельствует ирландец, живший среди маори как один из них и пристально изучивший их обычаи: «Первой целью обычного тапу, вероятно, было сохранение собственности. Таковым по преимуществу было обычное личное тапу. Данная форма тапу была неизменной и содержала в себе некую священную сущность, которая прилеплялась к личности вождя и всегда была при нем. Оно было его правом по рождению, частью его самого, которой он не мог лишиться и которую явственно сознавали и признавали во все времена как нечто неопровержимо данное. Воины и мелкие вожди, а также все те, кто мог притязать на то, чтобы именоваться рангатира. Слово это в том смысле, в котором я сейчас его употребляю, означает человека благородного, и в той или иной степени обладает налетом тайны. Оно распространялось на все их движимое имущество, особенно одежду, оружие, украшения, орудия и вообще на все, к чему они прикасались. Таким образом, их имущество не могло быть украдено, утеряно, испорчено детьми, использовано каким-либо образом другими людьми. А поскольку в старые времена, как я уже говорил, всякая собственность такого рода была ценной вследствие огромного труда и времени, которые, за неимением железных орудий, обязательно затрачивались на ее изготовление, такая форма тапу была, конечно, до крайности полезна. Нарушение ее навлекало на провинившегося всякого рода жуткие мнимые наказания, одним из которых был смертельный недуг». Виновный также подлежал тому, что можно было бы описать как гражданский иск, который сводился к ограблению и избиению; но писатель, чьи слова я только что привел, рассказывает нам, что худшей частью наказания за нарушение табу была мнимая часть, поскольку даже когда преступление было совершено неумышленно, преступник, узнав о содеянном, умирал от испуга [166]. Схожим образом другой писатель, рассказывая о маори, отмечает, что «нарушителей тапу наказывали боги, равно как и люди. Первые насылали болезнь и смерть; вторые карали смертью, потерей имущества и изгнанием из общества. Тапу зиждилось на страхе перед богами, а не перед людьми. Можно обмануть глаза человека, но не богов» [167]. «Вожди, как можно ожидать, вполне сознают преимущества тапу, находя, что оно наделяет их в известной степени правом давать законы, а суеверие, на котором тапу зиждется, обеспечивает их соблюдение. Того, кто преступит тапу, будет убит аттуа (Божеством), и вера в это столь всеобъятна, что теперь можно или, скорее, ранее очень редко можно было встретить человека, осмелившегося совершить святотатство. Дабы это влияние всецело удерживалось среди людей, от природы столь проницательных и умных, необходимо, несомненно, проявить большую осторожность. Иное привело бы к частому нарушению правил, а стало быть, и к потере их влияния. До того, как туземцы вступили в сношения с европейцами, тапу, вероятно, действовал с наибольшим успехом; ибо ходило убеждение, что всякое пренебрежение им непременно обречет нарушителя на гнев аттуа, и следствием будет гибель. Впрочем, вопреки подпитке суеверными страхами людей, в тапу, как и в большинстве других законов, заложен призыв к физической силе в случае необходимости. Провинившегося, если его раскроют, лишат всего, чем он владеет, а если он раб, то, по всей вероятности, предадут смерти, и такие случаи действительно имели место. Суеверное чувство это столь крепко, что рабы не решаются есть ту же пищу, что их хозяин, или даже готовить на том же огне, полагая, что аттуа убьет их и за это. Все, что связано с вождем или принадлежит ему, рабы считают священным. Какой бы сильной ни была их любовь к табаку, он в совершенной сохранности, если был оставлен на крыше дома вождя. Никто не осмелится к нему притронуться» [168].