Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 29)

LXXIX. Косвенная польза суеверия

Читателям, воспитанным в духе религии, пропитанной аскетическим идеализмом Востока, приведенное мною объяснение правила воздержания, соблюдаемого при определенных обстоятельствах первобытными или дикарскими народами, может показаться притянутым за уши и невероятным. Они могут думать, что моральная чистота, которая так тесно ассоциируется в их сознании с соблюдением такого правила, дает достаточное объяснение этому; они могут согласиться с Мильтоном в том, что целомудрие само по себе добродетельно и что ограничение, которое оно налагает на один из сильнейших импульсов нашей животной природы, выделяет тех, кто может соблюдать его, как людей, возвышающихся над общим стадом и, следовательно, достойных получить печать божественного одобрения. Каким бы естественным ни казался нам такой образ мыслей, он совершенно чужд первобытному человеку и непостижим для дикаря. Если он иногда сопротивляется половому инстинкту, то делает он это не из-за высокого идеализма, не из-за неземного стремления к нравственной чистоте, а ради какой-то неявной, но совершенно определенной и конкретной цели, ради достижения которой он готов пожертвовать сиюминутным удовлетворением своих порывов. Это вполне подтверждается приведенными выше примерами. Они показывают, что там, где инстинкт самосохранения, проявляющийся главным образом в поисках пищи, вступает в конфликт или кажется вступающим в противоречие с инстинктом, способствующим размножению вида, первый инстинкт, как первичный и более фундаментальный, способен возобладать над вторым. Короче говоря, дикарь готов сдерживать сексуальные позывы, дабы не лишиться еды. Еще одна вещь, ради которой первобытный человек готов проявлять половую сдержанность, – победа над врагами. Не только сам воин, но и соплеменники дома нередко обуздывают свои аппетиты, полагая, что таким образом им будет легче победить врагов. Ошибочность такого убеждения, как и убеждения в том, что целомудрие сеятеля способствует прорастанию семени, достаточно очевидна для нас. И все же, возможно, самоограничение, которое эти и им подобные убеждения, какими бы тщетными и ложными они ни были, навязали человечеству, не прошли бесследно для положительного отбора. Ибо сила характера как группы, так и индивида заключается главным образом в способности приносить настоящее в жертву будущему, пренебрегать сиюминутными соблазнами ради более отдаленных и долгосрочных источников удовлетворения. Чем больше проявляется сила характера, тем выше и прочнее становится человеческая природа; рано или поздно достигается вершина героизма, проявляющегося в поступках тех, кто отказывается от радостей жизни и даже от самой жизни ради сохранения или завоевания благ свободы и истины для других, пусть даже и в далеком грядущем.

LXXX. Суд над суевериями[90]

Мы склонны относиться к суеверию как к чему-то безусловно дурному, ложному в сути и вредоносному в последствиях. Отрицать то, что суеверие принесло миру много зла, ни в коем случае нельзя. Во имя него были принесены в жертву многие жизни, растрачены многие богатства, целые народы приходили в смятение, друзей оно забирало, супругов, детей и родителей разлучало, вонзая между ними меч, а и иногда и нечто страшнее. Суеверие наполняло и продолжает наполнять казематы и дома умалишенных. Оно разбивает сердца, калечит целые жизни, но, не довольствуясь живыми, влезает и в могилы, любуясь оттуда сотворенной ею фантасмагорией и продолжая мучить уцелевших. Да это и многое другое – плоды его деятельности. Впрочем, не может ли предстать дело суеверия, подобно делу мистера Пиквика после откровений несчастного мистера Уинкля, в лучшем свете? Не примеривая на себя костюма адвоката дьявола, не желая являться перед взором читателя в языках голубого пламени и серном чаду, я все-таки намереваюсь подать, так сказать, прошение в защиту столь сомнительного подсудимого. Я хочу доказать или, по крайней мере, показать на примерах из жизни отдельных рас и народов, что некоторые общественные институции, которые по общему согласию считаются полезными, зиждутся на суеверии. Говорить я буду об институциях исключительно светских и гражданских. И ни слова – о церковных. Вероятно, можно было бы показать, что и религия всецело не избавилась от налета суеверия, но теперь мне хотелось бы ограничить себя рассмотрением тех гражданских институций, которые по мнению достопочтенной публики зиждутся единственно на твердыне здравого смысла и естественном ходе вещей. Да, институции, о которых пойдет речь, прошли отбор историей и сегодня полновесно присутствуют в жизни нашего общества, а значит на их стороне – доводы самые веские, но и у дикарей и даже у тех народов, что стоят ступенью выше, аналогичные институции произошли от верований, которые мы теперь безоговорочно назвали бы суевериями, если не полной нелепицей. Я попытаюсь обосновать свою мысль на примере четырех из них. Рассмотрим правление, частную собственность, брак и почитание человеческой жизни. <…>

Рассмотрению всех утверждений по отдельности следует предпослать два замечания, которые я настоятельно попрошу в дальнейшем держать в уме. Во-первых, подчеркну, что я ограничиваюсь рассмотрением лишь некоторых народов и некоторых исторических периодов, ибо ни времени, ни познаний не хватит на то, чтобы осветить вопрос исчерпывающе. Насколько приведенных примеров довольно для того, чтобы делать общие выводы, решать будущим поколениям ученых. Таково первое замечание. Далее, если будет доказано, что у некоторых народов и в некоторые времена озвученные институции отчасти зиждились на суеверии, то это вовсе не будет означать, что они не могли зиждиться на чем-то ином. Напротив, коль скоро описываемые мною институции доказали свою прочность и незыблемость, то есть основания полагать, что зиждутся они на чем-то более крепком, чем суеверие. Ни одна институция, стоящая единственно на суеверии, то есть на ложном основании, незыблемой быть не может. Не отвечая неким действительным человеческим потребностям, не будучи укорененной в природу вещей, она обречена на гибель, и чем более скорую, тем лучше. Таково второе замечание.

LXXXI. Подведение итогов судебного заседания: смертный приговор[91]

Подводя итог этому краткому обзору влияния, которое суеверие оказало на развитие институций, я полагаю, что вполне доказал или, во всяком случае, показал:

I. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание органов правления, особенно монархического, совершая вклад в учреждение и поддержание общественного порядка.

II. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание частной собственности, совершая вклад в дело ее неприкосновенности.

III. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание брака, совершая вклад в дело строгого соблюдения правил половой морали как среди женатых и замужних, так и среди тех, кто в браке еще не состоит.

IV. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание человеческой жизни, совершая вклад в дело ее неприкосновенности.

При этом, однако, органы правления, частная собственность, брак, почитание человеческой жизни суть те столпы, на которых зиждется современное нам гражданское общество. Поколебав их, вы сотрясете самое общество до основания. Поэтому если правление, частная собственность, брак и почитание человеческой жизни – все это благо и необходимо для жизни гражданского общества, то из этого следует, что, укрепляя каждое из них, суеверие оказало человечеству большую услугу. Оно снабдило множество людей мотивом (пусть и ложным) для верных действий; и, конечно, для мира лучше, гораздо лучше, чтобы люди поступали правильно из ошибочных побуждений, чем чтобы они поступали неправильно с самыми лучшими намерениями. Для общества важно поведение, а не мнение: если наши действия справедливы и хороши, то для других не имеет ни малейшего значения, ошибочны ли наши мнения. Опасность ложного мнения, а она очень серьезна, заключается в том, что оно обычно приводит к неправильным действиям; посему оно, без всякого сомнения, является большим злом, и необходимо приложить все усилия для его искоренения. Но из этих двух зол неверное действие само по себе бесконечно хуже ложного мнения; и все системы религии или философии, которые ставят ударение скорее на правильном мнении, чем на правильном действии, которые превозносят общепринятость выше добродетели, суть безнравственные и вредные для человечества: они путают истинное относительное значение, реальную этическую ценность мысли и действия, ибо именно тем, что мы делаем, а не тем, что мы думаем, мы полезны или бесполезны, благотворны или злотворны для окружающих. Поэтому суеверие, как совокупность ложных мнений, действительно является опаснейшим руководством на практике, и зло, которое оно принесло, неисчислимо. Но как бы ни было велико то зло, оно не должно ослеплять нас от того блага, которое суеверие принесло обществу, снабдив невежественных, слабых и глупых людей мотивом, пусть и дурным, для правильного поведения. Это тростник, сломанный тростник, который поддерживал шаги многих заблудших наших братьев, но без него они споткнулись бы и упали. Это свет, тусклый и зыбкий свет, который, если и сбил многих мореплавателей с пути, то все же некоторых провел по вечно мятежному морю жизни в гавань покоя и мира. Огни гавани миновали, судно уже в порту, и более неважно, освещал ли лоцман путь фонарем из тыквы или шел по звездам.