Джеймс Фелан – Одиночка (страница 58)

С Пятой авеню мы выехали на Четырнадцатую улицу и молнией пронеслись по Бауэри. Посреди пустой дороги Калеб остановился и заглушил двигатель. Улица, укрытая нетронутым белым ковром, отлично просматривалась в обе стороны, кое-где виднелись одинокие машины. На мгновение мне показалось, что мы вне времени и пространства. Неужели я стал привыкать к жизни в новом Нью-Йорке? Неужели он стал казаться мне домом?

Мотор снова заревел, и мы понеслись на север. На Хестер-стрит повернули направо и выскочили на углу Малберри.

Скорее всего ещё в первый день улицу выжгли огненные шары. От большинства зданий остались только почерневшие обугленные остовы. Мотоцикл остановился, и я передал Калебу винтовку, которая во время поездки висела у меня за спиной.

— Жди здесь, — быстро сказал он, и пока я не успел возразить, устремился вниз по улице и исчез в доме по левой стороне.

Я слез с мотоцикла, отошел на пару шагов. Заглянул в несколько окон с выбитыми стеклами: крысы, маленькая собачка. В припаркованной рядом машине лежала сумка с ноутбуком, планшетом и крутым телефоном — все с разряженными батареями. Хозяин машины заезжал в Макдоналдс: за две недели большой красный стакан размок, и на пассажирское сидение просочилась липкая чёрная жижа. Вонь от бумажного пакета с бургерами тянула невыносимая, но сами они выглядели как только-только приготовленные.

Быстрым шагом подошёл Калеб.

— Поехали, — тихо сказал он.

Я не стал спрашивать, что он увидел дома. Все было понятно по лицу.

Какое-то время мы ехали молча. Под навесом большого кирпичного отеля Калеб остановился и выключил двигатель. Когда мы слезли с мотоцикла, я спросил:

— Что мы здесь делаем?

До Мемориального комплекса оставалось ещё несколько кварталов.

— Что надо, — огрызнулся Калеб и направился в вестибюль отеля «Трибека». Я поспешил за ним, даже забыв проверить, не ошиваются ли поблизости охотники. Внутри оказалось светло — через крышу, застекленную по центру, проникал яркий солнечный свет.

Калеб уверенно зашел за барную стойку, поискал глазами и снял с полки одну из бутылок, налил из неё в стакан. Он сделал сначала маленький глоток, потом одним махом осушил содержимое, тут же налил ещё, но сразу пить не стал. Я не знал, как себя вести: отвернуться или выйти совсем. Калеб оторвал взгляд от спиртного и посмотрел прямо на меня. Я подошёл к бару, сел на высокий деревянный стул. Теперь нас разделяла только барная стойка, и я увидел, что он плачет.

— Я буду колу, — сказал я, чтобы отвлечь его. — Что ты пьешь?

— Ничего особенного, это далеко не мой любимый напиток. Обычно я заказываю «Взрыв на Багамах»: янтарный ром, кокосовый ликер, абрикосовый бренди, апельсиновый и ананасовый сок. Лучше всего его готовят в одном плавучем ресторанчике.

— Почему именно этот коктейль?

Калеб улыбнулся.

— Дань воспоминаниям.

Головная боль никак не унималась, сердце колотилось, за одно мгновение я покрылся липким потом, но гораздо больше меня смущало другое: я не знал, как дальше общаться с Калебом, перестал понимать его. То ли он всегда был таким несерьезным, то ли что-то ещё? Может, я просто видел в нем лишь то, что хотел: эдакого Питера Пена, вечного ребенка и весельчака, а на самом деле он был совсем другим? Сегодня он открылся мне с другой стороны. Нет, он конечно пытался казаться рубахой-парнем, но прежним уже не был.

— Что за воспоминания?

Калеб заговорил, уставившись в пустой роскошный вестибюль:

— На летних каникулах перед выпускным классом мы с друзьями ездили в Массачусетс, на Кейп Код, и обнаружили один барчик. Мы были там по-настоящему счастливы. — Его губы тронула чуть заметная улыбка, настолько искренняя и заразительная, что и мне передались тепло и радость того лета, о котором рассказывал Калеб. — Этот бар притаился в таком захолустье, что страшно сказать: кругом дюны, почти никакой цивилизации, а внутри все кипит, играет живая музыка, с моря дует знойный ветер. Мы провели там с ребятами целый день.

Я вспомнил своих одноклассников.

— А друг, с которым ты снимал квартиру, тоже ездил с вами?

Было видно, что Калебу больно вспоминать об этом. Может, у него не хватило мужества зайти в квартиру и посмотреть, вернее, осознать, что произошло, и получить ответы на терзающие вопросы. Вдруг его друг мёртв? Вдруг он стал охотником и живёт теперь так, если слово «живёт» здесь вообще уместно, как сам Калеб, жить бы не смог?

Калеб кивнул.

— Ему там нравилось. Он у них работал одно лето. И вышибалы там нормальные: не стали придираться к нашему возрасту. Там всегда весело и можно по-настоящему расслабиться. Мы каждый вечер любовались закатом, жгли на пляже костер. Знаешь, какая красота!

— А девушка была?

— Да, была и девушка. Моя первая любовь, первая… сам понимаешь. Она была такая красивая.

— Как её звали?

Калеб только покачал головой: не хотел то ли ещё больше погружаться в воспоминания, то ли делиться ими со мной. Я не обиделся: я пока тоже не готов рассказать ему об Анне. А может, и никогда не буду готов: он не тот человек. И у меня тоже есть собственное пространство, закрытое для чужих.

— Калеб, зачем мы сюда пришли? — спросил я, обводя взглядом отель. Зачем сюда пришёл я?

— Я соскучился по этому месту. Я здесь часто бывал. У моего друга в этом баре работала девушка, поэтому нас пускали. Здесь было так классно. Постоянно случалось что-нибудь неожиданное. Ведь затем люди и выходят из дому, правда? Надеются: а вдруг? Вдруг кого-то встретишь, с кем-нибудь познакомишься именно сегодня. Мне тяжело без этого. Все, хватит имен и воспоминаний. От этого только хуже становится.

Глава 30

Мемориальный комплекс 11 сентября ни капли не пострадал. Будто не было атак, не было изуродованного Нью-Йорка. Чистый, сияющий, как из другого мира. Мы смотрели из окна на самом верхнем этаже. Плотная пелена туч в одном месте разорвалась, и сквозь неё пробивались яркие солнечные лучи: будет красивый закат, но до него ещё часа два. Мы с Калебом посмотрели друг на друга — у обоих в глазах стояли слёзы.

— Когда я услышал одиннадцатого сентября, что произошло, я просто сидел перед телевизором и всё — ничего не мог. Первые несколько дней у меня был шок, в голове не укладывалось. — Калеб осветил фонариком фотографию Всемирного торгового центра, сделанную за мгновение до падения первой башни. — Один миг — и мир стал другим.

Повсюду висели фотографии тех дней: люди, спасающие людей, сцены боли и самопожертвования, и увеличенный до огромных размеров заголовок из французской газеты: «Мы все американцы». Люди во всем мире испытали тогда примерно то же самое. Я не мог понять, злится Калеб или расстроен, или все сразу и что-то ещё.

— Все мужчины по отцовской линии в нашей семье служили в израильской армии. Все, кроме меня, — сказал он. Я немного повернул голову: Калеб сидел на полу. — А я никогда не хотел служить.

Я молча кивнул. Мы смотрели на фотографию пожарных.

— Что мы сделали? Чем отплатили? Ничем. Нам просто повезло выжить.

— Думаешь, нам повезло? — спросил я и тут же пожалел, но Калеб посмотрел на меня так, что стало ясно: он понял.

— Я знаю, что ты чувствуешь. — Он бросил взгляд на панораму города и тихо заговорил, сжимая и разжимая ободранные, опухшие кулаки, будто только после боксерского поединка: — А мне плохо. Или нет: я зол, я очень зол — так точнее.

Я понимал, что волновало Калеба. Та же болезнь — если это состояние можно назвать болезнью — мучила и меня.

— Мне показалось, когда мы встретились, да и до этого момента казалось, что ты не злишься, — сказал я.

— Да, только что ты обо мне знаешь?

Луч фонарика выхватил одно из многих фото: на вершине Северной башни человечек размахивает белым полотенцем, чтобы его заметили. Вот он был — и вот его уже нет. Калеб заплакал.

Я положил руку ему на плечо. Калеб повернулся ко мне.

— Я горжусь, что я американец. И… я знаю, знаю, что свободу нужно заработать. За свободу нужно платить. Но я и подумать не мог, что она обходится так дорого.

— Ты не один чувствуешь подобное.

— У меня все иначе. Когда одиннадцатого сентября случилось это дерьмо, люди стремились помочь, делали, что в их силах, а я сидел и трясся от страха. Чем ближе была война, тем страшнее мне становилось.

— А потом?

— Потом жизнь вошла в обычное русло, ну, почти обычное. Авиаперелёт стал приключением. Длинные очереди и тщательные проверки службы безопасности аэропорта. Пассажиры смотрят друг на друга с подозрением: вдруг у стоящего рядом бомба под пиджаком? А зачем у этого перочинный ножик? Какого вероисповедания эта женщина? Я боялся. Я отложил учебу в университете, не пошел работать в газету, потому что не хотел ничего знать.

— Мне кажется, со многими так бывает. Срабатывает механизм самозащиты, — сказал я.

— Ты понимаешь меня?

— Да. Наше поколение утратило связь с истинными чувствами, мы разучились понимать себя. Мы болеем за футбольную команду, но даже и не думаем выйти поиграть в футбол. Нас не оторвать от ящика с новостями, а на самом деле нам все равно, что происходит. Мы всю жизнь возводим вокруг себя стены…

— Возводили.

— Может быть.

— Нет, не «может быть». — Калеб раздраженно поднялся. Он злился не на меня, ему просто нужно было выпустить пар. — Оглянись, Джесс. Посмотри на это место, на этот комплекс, на то, что он символизирует. А ведь он не пострадал! Ни единой царапинки. Как такое могло случиться? Ирония судьбы?