Джеймс Эллрой – Черная Орхидея (страница 83)

Я покинул особняк и от нечего делать поехал по «любимым» местам. Сначала заехал в дом отдыха — отец не узнал меня и вел себя достаточно агрессивно. Линкольн Хайтс застроили новыми, типовыми домами, ждущими своих жильцов, — «Без предоплаты» для военных. В «Лиджэн Холле» до сих пор висели плакаты, зазывающие на очередной боксерский поединок в пятницу, а в районе, который я раньше патрулировал, по-прежнему было масса пьяниц, хулиганов и психов. Ближе к вечеру я сдался: еще один визит к наглой девчонке перед тем, как я сдам ее мамочку; еще один шанс узнать, почему она до сих пор изображает из себя Орхидею, зная, что я больше не дотронусь до нее.

Я поехал к барам на 8-ю стрит, припарковался на углу Ироло-стрит и стал следить за входом в «Зимба Рум». Я тешил себя надеждой, что тот саквояж, который я видел у Мадлен утром, еще не означал дальнюю поездку; я надеялся, что ее появление в образе Орхидеи две ночи назад не было разовой акцией.

Я наблюдал за посетителями: военнослужащие, выпивохи в штатском, живущие в этом районе обыватели, входящие и выходящие из забегаловки, находившейся по соседству. Я подумал было о том, что сегодня здесь делать нечего и надо уезжать, но, вспомнив о своей следующей остановке — Рамоне, — остался. Сразу же после полуночи к бару подъехал «паккард» Мадлен. Она вышла, держа саквояж в руке, такая же как обычно, совсем непохожая на Элизабет Шорт. В удивлении я проводил ее глазами до ресторана. Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Вышла она оттуда, ни дать ни взять, самой что ни на есть Черной Орхидеей. Бросив саквояж на заднее сиденье «паккарда», она пошла в «Зимба Рум».

Я подождал одну минуту, а потом пошел вслед и заглянул за дверь. У барной стойки сидело несколько вояк; раскрашенные в полоску кабинки пустовали. Мадлен выпивала в одиночестве. Сидевшие невдалеке от нее два солдатика приводили себя в порядок, готовясь сделать решительный шаг. Они ринулись в атаку один за другим. В заведении было слишком мало народу, чтобы вести наблюдение, поэтому я возвратился в машину.

Приблизительно через час Мадлен вышла из бара вместе с первым лейтенантом, одетым в летнюю форму цвета хаки. Следуя старому маршруту, они сели в «паккард» и отправились за угол, в мотель на 9-ю и Ироло. Я поехал за ними.

Мадлен припарковалась и пошла за ключами от номера; военный ждал у дверей двенадцатой комнаты. Я почувствовал разочарование от того, что все повторяется: включенное на полную громкость радио, плотные шторы до подоконника. Вернувшаяся Мадлен позвала лейтенанта и показала на комнату, находившуюся в противоположном конце мотеля. Пожав плечами, он пошел в указанном направлении; Мадлен догнала его и открыла дверь. В комнате включился и выключился свет.

Я дал им десять минут, а затем подойдя к номеру в бунгало, затаился в темноте. Из комнаты раздавались стоны, без всякого музыкального сопровождения. Я заметил, что одно из окон слегка приоткрыто, видна была высохшая краска на вставленной в проем подпорке. Укрывшись в зарослях виноградной лозы, я присел на корточки и стал слушать.

Стоны усилились, заскрипела кровать, послышалось мужское бормотание. Она достигла крайней степени возбуждения — ее крики звучали гораздо громче и театральнее, чем во время встреч со мной. Военный стал стонать все чаще, затем шум стих и Мадлен с деланным акцентом произнесла:

— Жалко, что здесь нет радио. У нас дома оно есть во всех мотелях. Правда, для того чтобы его включить, надо вставить монетку, но, по крайней мере, включается хоть какая-то музыка.

Вояка, пытаясь отдышаться, буркнул:

— Я слышал, Бостон клевый город.

Я опознал акцент Мадлен: так говорили работяги из Новой Англии, и подразумевалось, что так должна была говорить Бетти Шорт.

— Медфорд совсем не клевый, ни капельки. Я сменила несколько паршивых мест работы. Официантка, разносчица сладостей в кинотеатре, регистратор на фабрике. Вот поэтому я и приехала в Калифорнию, чтобы здесь найти свое счастье. Потому что в Медфорде было все ужасно.

Ее произношение становилось все ближе и ближе к оригиналу; теперь она звучала как какой-нибудь бостонский бродяга. Парень спросил:

— Ты приехала сюда во время войны?

— Угу. Устроилась на работу в «Кэмп Кук Пи Экс». Один солдат меня тут избил, а этот богатый мужик, строительный подрядчик, получивший награды за свои дома, он спас меня. Сейчас он мой отчим. Он позволяет мне встречаться, с кем я захочу, только чтобы потом я возвратилась к нему. Это он купил мне мою красивую белую машину и все мои красивые черные платья, а еще он может меня ласкать, ведь он не мой настоящий папа.

— Мне бы такого папочку. А мой купил мне однажды велосипед да один раз дал пару баксов на танцульки. Но он точно не покупал мне никаких «паккардов». Ты себе нашла папочку что надо, Бетти.

Я присел ниже и заглянул в оконный проем, но увидел только темные силуэты на кровати. Мадлен / Бетти сказала:

— Иногда моему папочке не нравятся мои приятели. Но он никогда не устраивает мне скандалов, потому что он мне не настоящий папа и потому что я позволяю ему ласкать себя. Был у меня один парень, полицейский. Папочка сказал, что он слабак да к тому же и себе на уме. Но я не поверила ему, потому что парень был большим и сильным и у него еще были эти смешные неровные зубы. Он попытался навредить мне, но папочка его проучил. Папа знает, как приструнить слабых мужчин, которые пытаются вытянуть деньги из других и обижают хорошеньких девушек. Он был большим героем в Первую мировую войну, а тот полицейский был дезертиром.

Мадлен стала говорить с совершенно другим акцентом, ее голос стал более низким и глубоким. Я напряг слух для очередного словесного потока; вояка сказал:

— Дезертиров надо либо депортировать в Россию, либо убивать. Нет, убивать — это слишком мягко. Подвешивать их, ну ты сама знаешь за что. Пожалуй, так и надо делать.

Мадлен перешла на мексиканский акцент:

— Может, отрубать им все топором, а? У того полицейского был напарник. Он пытался ко мне клеиться — оставлял записки, которые я выбрасывала. Тогда он избил папочку и смылся в Мехико. Я нанимаю для его поисков детектива и разыгрываю маленький спектакль. Покупаю дешевое платье, переодеваюсь в него, гримируюсь и еду в Энсинаду, притворяюсь нищенкой и стучусь в его дверь. «Гринго, гринго, подай на пропитание». Когда он, дав мне какую-то мелочь, поворачивается ко мне спиной, чтобы вернуться в дом, я выхватываю спрятанный за одеждой топор и рублю его на куски. Забираю деньги, которые он украл у папочки. И привожу домой семьдесят одну тысячу долларов.

Военный пролепетал:

— Смотри, это что еще за шутки? — Я достал 38-й и взвел курок. Мадлен, превратившись теперь уже в «богатую мексиканку» Милта Долфина, затараторила по-испански какие-то грязные ругательства. Я прицелился в оконный проем; внутри включили свет; любовничек, спешно набрасывающий на себя свою форму, помешал мне выстрелить в убийцу. Я снова увидел, как из глаз лежащего в песчаном карьере Ли, выползают черви.

Едва одевшись, вояка вылетел за дверь. Мадлен, облачившаяся в темное облегающее платье, стала легкой мишенью. Я прицелился, но последняя вспышка ее наготы заставила меня разрядить револьвер в воздух. Я выбил окно.

Мадлен наблюдала, как я забираюсь на подоконник. Ее не смутили ни выстрелы, ни разбитое стекло.

Демонстрируя удивительную выдержку и самообладание, она сказала:

— Она была для меня центром мироздания, и я должна была рассказать о ней людям. Рядом с ней я чувствовала себя так ущербно. Она была такая естественная, а я всего лишь ее жалкое подобие. И она была с нами, милый. Ты вернул ее мне. Это благодаря ей у нас с тобой все было хорошо. Благодаря ей.

Желая увидеть ее истинное обличие, обличие обычной шлюхи, я сбил с головы Мадлен парик, сделанный под Орхидею; затем завел ей руки за спину и надел на них наручники, представляя себя хорошей приманкой для червей, лежащим в том же карьере, что и мой напарник. Во дворе загудели сирены; разбитое окно осветили лучи фонариков. Ли Бланчард из своего далека снова произнес ту фразу, сказанную им во время зутерских войн: «Шерше ля фам, Баки. Помни об этом».

Глава 35

Ту осень мы встретили вместе.

На мои выстрелы приехали четыре патрульных машины. Я объяснил полицейским, что надо мчаться на участок в Вилшир с включенной сиреной и зажженным маячком — я арестовал эту женщину за убийство при отягчающих обстоятельствах. На участке в Вилшире Мадлен созналась в убийстве Ли Бланчарда, сочинив при этом блестящую историю — о любовном треугольнике Ли / Мадлен / Баки, о том, как спала с нами обоими зимой 1947 года. Я присутствовал на ее допросе, и она звучала убедительно. Опытные детективы купились на ее историю: мы с Ли добиваемся ее руки, в качестве потенциального мужа Мадлен предпочитает меня. Ли идет к Эммету, требует, чтобы он «отдал ему» свою дочь, а затем, когда тот отказывается, избивает его до полусмерти. Обуреваемая чувством мести Мадлен, выслеживает Ли в Мексике и убивает его, зарубив топором в Энсинаде. И никакого упоминания о деле Черной Орхидеи.

Я подтвердил историю Мадлен, добавив, что лишь недавно узнал о том, что Ли был убит. Затем я стал задавать ей наводящие вопросы про убийство Орхидеи и вытянул у нее частичное признание.