Джеймс Чейз – Ты будешь одинок в своей могиле (страница 32)

Выпив побольше крепкого черного кофе и забросив в организм еще пару таблеток аспирина, я принял горячий душ и только после этого почувствовал, что готов приступить к работе.

К фотографу я решил наведаться попозже. Лучше попытаться разузнать про Аниту в «Брасс-рейл», а уже потом побеспокоить мистера Луиса.

Керман удивился и спросил, не трушу ли я встретиться с этим Луисом?

– Нет, не трушу, – ответил я. – Просто хочу побольше узнать, прежде чем кто-то вышвырнет мой труп в Индиан-бэйсин. Это фотоателье – место непростое, а я прислушиваюсь к своей интуиции.

Керман тоже очень уважал мою интуицию, особенно на скачках, так что он согласился, что сначала надо сходить в «Брасс-рейл».

Он вышел из гостиницы прежде меня. Я не боялся, что он потеряет меня из виду. Керман отлично умел следовать за людьми, оставаясь невидимым, к тому же я не собирался создавать ему трудности.

Выйдя из гостиницы, я спросил у полицейского, где тут «Брасс-рейл»? Тот ответил:

– На углу Бэйшор-бульвара и Третьей, идти минут десять.

Пока он это объяснял, я рассматривал фотоателье на другой стороне улицы. В окошке над дверью горел свет, но больше ничего разглядеть не удавалось, разве что сотни глянцевых фотографий в витринах и на двери.

Я поблагодарил полицейского и отметил про себя, что в Сан-Франциско у полиции манеры получше, чем в Оркид-Сити. У нас коп, если спросить его, как пройти, в лучшем случае пошлет совсем не туда, куда вам надо, чтобы вы его больше никогда не беспокоили, а то еще притянет за оскорбление.

Клуб «Брасс-рейл» оказался обычным низкосортным заведением, каких полно в любом большом городе, где население не слишком разборчиво по части развлечений. Хозяину не помешало бы покрасить заново фасад и протереть загвазданные латунные перила. Внутрь вели три двойные распашные двери, отдельно на улице стояла касса, а в витрине красовалась куча фотографий в рамках – просто не оставалось свободного уголка.

Над козырьком кассы метровыми буквами из потускневшего хрома было написано: «Брасс-рейл». Ночью эта надпись подсвечивалась лампочками и выглядела наверняка привлекательнее, чем днем, как и само здание, поскольку в темноте нельзя разглядеть, насколько все обветшало. Еще одна утыканная лампочками надпись пониже гласила: «50 высоких загорелых великолепных девчонок».

Я прошелся вдоль витрины, рассматривая фотографии, и заключил, что ничего особенного в здешнем варьете не было. Ничего такого, что могло бы поставить на уши этот или любой другой город. Там выступали самые обыкновенные комики – лица непроницаемые, глаза бегают, костюмы кричащие. На такого посмотришь – и сразу понимаешь, какую шутку он сейчас отмочит. Девчонки тоже так себе. Свои прелести они не прятали. Стринги и деланые улыбки. На одной, впрочем, была шляпа, но это выглядело прямо-таки перебором в одежде. Пятьдесят высоких загорелых великолепных девчонок были действительно высокими, загорелыми, но весьма потрепанными.

Пока я все это разглядывал, отворилась дверь, и на солнышко вышел паренек, лицом похожий на хорька. На парне был неопрятный пиджак из верблюжьей шерсти, сдвинутая набекрень фетровая шляпа и ботинки якобы из акульей кожи, которые он явно ни разу не чистил с тех самых пор, как купил (то есть довольно давно, если судить по трещинам).

– Послушайте, а кто здесь главный? – спросил я. – Кто у вас менеджер?

Он оглядел меня, отхаркнулся и сплюнул прямо на тротуар.

– Приезжий? – спросил он хрипло.

«Видимо, охрип, пытаясь завоевать здешнюю публику старыми шуточками», – решил я.

– Да, приезжий, – подтвердил я и повторил свой вопрос.

– Тебе нужен Ник Недик, – ответил наконец артист, и лицо его при этом перекосилось.

Затем из парня вылился целый поток ругательств – казалось, что прорвало трубу. Похоже, он был не очень высокого мнения о руководителе. Истощив свой словесный запас, парень сказал:

– Вверх по лестнице, вторая дверь направо после круглого лобби. И когда повстречаетесь с ним, плюньте ему на манжеты.

С этими словами парень направился прочь от меня по улице, тяжело ступая и склонив голову вперед так, словно мозг его был слишком тяжел и не позволял ему выпрямиться.

Я недоуменно проводил его взглядом: интересно, что его так корчит?

Неподалеку торчал Керман: стоял, прислонившись к фонарному столбу, и делал вид, что читает газету. Он очень хорошо вписался в окружающую обстановку. Вообще, когда Джек изображал бездельника, у него это отлично получалось. Стоять на тротуаре и не привлекать к себе внимания очень трудно, но Керман мог проделывать это часами.

Я толкнул дверь и вошел в фойе. Пожилой чернокожий работник в рубашке с короткими рукавами и в фартуке протирал латунные перила. Тер их так, словно руки у него были очень нежные, а взгляд его бессмысленно блуждал, переходя с предмета на предмет. Судя по тому, что он не обратил на меня никакого внимания, я превратился в невидимку.

На верхней площадке лестницы оказалась еще одна дверь, которая вела в еще одно фойе, круглое. Как и указал мой собеседник в поношенных ботинках, справа обнаружилась дверь с табличкой «Контора».

Я постучал, толкнул дверь и вошел. Кабинет был маленький, захламленный и душный. Письменный стол, два железных шкафа для хранения документов, масса глянцевых фотографий на стенах – вроде тех, что красовались в витрине. Человек в рубашке с короткими рукавами сидел за столом и молотил по клавишам пишущей машинки. Молотил двумя пальцами, но очень быстро. У него была кудрявая черная шевелюра, густая щетина и такой цвет лица, какой бывает у жабы на брюхе.

А в углу у окна я увидел девушку. Раздетую: ее платье лежало на одном из железных шкафов. Белье на девушке было не очень чистое, чулки рваные. Она изогнулась в совершенно фантастической, узлом завязанной гимнастической позе: тело выгнуто назад, словно спина сломана, ноги свисают с плеч, а руки уперты в пол. Я уставился на нее, а она медленно перекувырнулась вперед, встав на ноги, но все еще сохраняя свою позу, а затем сделала еще один кувырок и опять встала на руки, чтобы начать все заново.

– Почему ты на меня не смотришь? – спросила она у кучерявого человека. – Откуда ты можешь знать, хорошо ли я работаю, если даже не смотришь?

Мужчина продолжал стучать по клавишам с таким остервенением, словно от этого зависела его жизнь. Он не поднял голову даже для того, чтобы узнать, кто пришел. Девушка продолжала кувыркаться и доставать этого типа вопросами. Тот не реагировал.

Я же не мог оторвать от девушки взгляда. Зрелище было пусть и не очень изысканное, но совершенно необыкновенное. Наверное, если бы фигурка у нее была потоньше и белье почище, то и номер смотрелся бы получше. Но поскольку денег за просмотр с меня не брали, хорошо было и так. Вот бы Керману показать. Он без ума от женщин-змей, и эта девушка увлекла бы его даже больше, чем меня. Да, много ты потерял, Джек!

Однако нам надоедает все, что слишком часто повторяется. Быстро исчезла новизна и в этом номере. Не исчезало только желание вертеться у самой девушки. Похоже, она могла целый день так кувыркаться и просить кучерявого на нее взглянуть. А кучерявый, похоже, тоже был готов сидеть тут целый день и, не поднимая головы, стучать по клавишам.

В общем, насмотревшись, я похлопал его по плечу. Но даже после этого он не перестал стучать и не взглянул на меня, а только буркнул:

– Шоваугодно?

– Мне надо поговорить с Ником Недиком.

Тут он поднял голову, впрочем продолжая печатать.

– Вон туда, – кивнул он в направлении двери на противоположной стене и снова опустил глаза на свою машинку.

Девушка проделала очередное сальто и жалобно сказала:

– И зачем твоя мать терпела столько боли, когда рожала тебя с глазами? Почему ты ими не пользуешься? Почему не посмотришь на меня?

Мне стало жаль ее, и я сказал:

– Ты отлично работаешь, детка! Поразительно! Никогда такого не видел!

Ее напряженная мордочка показалась между ног. Она оглядела меня, а потом открыла рот и вылила на меня ушат отборной брани. Некоторые из слов, которые она произнесла, я раньше даже не слышал, и это были очень нехорошие слова.

Мужчина за машинкой вдруг залился тонким смехом, но при этом все равно не перестал печатать.

Я не обиделся на эту ругань. То, что девушка вытворяла, было ужасно забавно, а мужик, от которого зависело, дадут ли ей работу, на нее даже не смотрел. Девушка, может быть, годами упражнялась, чтобы вот так завязываться узлом. И может быть, она была голодна. Может, ей нечем было платить за жилье. Ей, скорее всего, не хватило бы духу так обложить этого кучерявого. Он и ударить может. И наверняка ударит – такая у него рожа. В общем, я подождал, пока девушка выговорится, улыбнулся, показывая, что не держу на нее зла, и постучал в ту дверь, за которой должен был находиться мистер Недик.

Внутренний кабинет был размером побольше. Там стоял не один стол, а два и имелось целых четыре железных шкафа. Ну и, конечно, фотографий на стенах висело еще больше.

За столом у двери сидела пожилая женщина с грустным взглядом. Под глазами мешки, лицо худое, желтоватое, со следами былой, очень давно увядшей красоты. Теперь ее можно было назвать просто милой. Она возилась с пачками театральных билетов – что именно она делала, я рассматривать не стал.