Джеймс Блэйлок – Подземелья Лондона (страница 71)
Люди, числом четверо, и один мул двинулись наверх, погасив лампу в хижине Бомонта и заперев дверь. Бомонт оставил там свою шапку, что Финн счел знаком перемен в карлике, жестом его высокого почтения к мисс Бракен. Кракен шагал впереди, сжимая ружье, Клара вновь ехала на спине Неда Лудда, а рядом шла Матушка Ласвелл, и они вполголоса говорили между собой. Пока они поднимались, Финн пытался объяснить Гилберту Фробишеру, что произошло за последние двое суток, хотя сам знал обо всех событиях не слишком много. Гилберт, пребывавший в печальном замешательстве, отвечал вопросами о том, что случилось с Коммодором Наттом и с восхитительной женщиной, которая с ним ушла.
Через полчаса восхождения на тропе забрезжил свет. Финн разразился приветственными криками, потому что это был несший фонарь Табби Фробишер. Увидев путников, Табби воздел вверх трость и поприветствовал дядюшку диким воплем счастливого обретения.
— Табби, господи! — закричал в ответ Гилберт, и Финн отвернулся, когда увидел, что старик плачет, не скрываясь.
XLII
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ИТОГ
Элис, Сент-Ив, Табби и Гилберт только что закончили поздний ужин в «Полжабы Биллсона», и теперь графин с портвейном, вместе с горой стилтонского сыра и блюдом бисквитов, завершал очередной круг. Элис чувствовала, как сон обволакивает ее разум, а Лэнгдон, пытавшийся внимать тому, что Табби говорит Гилберту, дважды за последние десять минут ронял голову на грудь. Матушка Ласвелл, Билл Кракен, Клара и Финн Конрад решили сразу отправиться в Айлсфорд, хотя это означало, что им предстоит длинное ночное путешествие. Поднявшись по лестнице в заброшенном особняке Нарбондо, они уехали в берлине мистера Клингхаймера: Финн правил, а Нед Лудд трусил позади. Мистер Клингхаймер теперь нуждался в экипаже не больше, чем в ружье, что Билл Кракен объяснил Табби с безупречной логичностью, а вот на ферме «Грядущее» ощущался острый недостаток и того и другого. Обладание, как знает любой здравомыслящий человек, составляет девять десятых закона.
— Вот что удивительнее всего, — говорил сейчас Гилберт, глядя на огонь камина сквозь рубиновую жидкость в стакане для портвейна. — Как только я увидел Табби, машущего нам своей дубинкой, и услышал, как он приветствует нас, моя память восстановилась — мгновенно и полностью.
— Вероятнее всего, это был результат посттравматической амнезии — по крайней мере, так это назвали бы медики, — сказал Сент-Ив. — Вам достался хороший удар в голову, что вызвало сотрясение. Вы ясно помните время, которое провели в каменной хижине?
— Сравнительно смутно, — признался Гилберт. — Там же не было ни дня, ни ночи, вы знаете. Мой желудок был единственными часами — куда более точными, чем мой разум. Однако меня удивляет, что в реальности прошло всего лишь два дня. Не будешь ли ты так любезен передать мне это блюдо с сыром, Табби?
Сыр пересек стол, Гилберт зачерпнул целую гору и выложил себе на тарелку.
— Однако вспоминаю, как мисс Бракен ушла с карликом, который выдавал себя за Коммодора Натта, что было, конечно, несусветной чушью. Меня совершенно не взволновал ее уход — кроме того, что это был странный поступок. Карлик выкопал большую сумку сокровищ из-под камней и сманил ее ими. Я не держу зла ни на нее, ни на него. Я был тогда просто ходячим полоумным — ничего не мог ей предложить, а она и в мыслях не держала, что я смогу быстро восстановить утраченную половину ума. Мне кажется теперь, что Табби был прав — она не та, за кого себя выдавала. Просто мне очень хотелось думать иначе.
— Тем не менее, — посетовал Табби, — я вел себя постыдно. Любовь выше всяких подозрений, вот так. С другой стороны, вы повели себя галантно, дядя. Неправ оказался я.
— Не говори ерунды из ложного чувства долга, Табби, — возразил Гилберт, осторожно накладывая на бисквит кучку стилтонского сыра и уничтожая его.
— В этом нет ничего ложного, — возразил Табби, следуя дядюшкиному примеру по части сыра. — Желание быть правым в чем угодно есть одна из величайших человеческих слабостей. Я действительно не верил, что эта женщина является какой-либо мисс Бракен, вопреки ее утверждениям, но ведь это и не важно. «Что значит имя?» — как вопрошал поэт. Женщина может быть розой той или иной разновидности или же папоротником, но остается женщиной! И если она не урожденная Бракен, значит, ее просто зовут как-то иначе.
— Это примечательное философское суждение, — заметила Элис, прежде чем Гилберт успел возразить племяннику. — И вот вам счастливая мысль, Гилберт. Если наша мисс Бракен не была дочерью подлинной мисс Бракен, тогда то, что она рассказала вам о смерти своей матери, было, без сомнения, ложью. Мисс Бракен вашей юности может дожидаться вас где-то в этом мире.
— Тост за вас, Элис, — ответил Гилберт, сердечно ей подмигнув, и Элис допила свой портвейн. Отставив пустой стакан, она жестом запретила Табби наполнять его вновь.
— У меня есть и не слишком приятные новости, — вздохнул Табби, опуская графин. — Говоря кратко, ваша шкатулка для драгоценностей была украдена вместе с самими драгоценностями. Она лежала в моей дорожной сумке, а теперь ее там нет.
— Шкатулка от Кастеллани? — спросил старик.
— Да, сэр, — Табби взглянул на Элис, которая пристально смотрела на него, и добавил: — Видимо, ее украли два головореза Клингхаймера, Пенни и Смайти, если не вдаваться в подробности. Оба мертвы. Финн Конрад рассказал мне, что карлик убил их за попытку нехорошо обойтись с Кларой и с мисс Бракен.
— Видит бог, я проникаюсь к карлику все более глубоким уважением, — сказал Гилберт. — Кастеллани, конечно, двадцать лет как умер, но я поддерживаю знакомство с его сыном Аугусто, с которым недавно встречался в Риме. Я закажу другую шкатулку и копии побрякушек. Не думай об этом, Табби. Мы выбрались из серьезной переделки с целыми шкурами, не считая мелких царапин, которым люди вроде нас не придают значения. Хасбро, само собой, дело другое, но медики говорят, что он скоро вернется в строй. С другой стороны, наши враги искоренены, разбиты, уничтожены или в панике бежали. Прочее ничего не значит, Табби, — ни украденные драгоценности, ни украденные женщины.
Старик робко взглянул на Элис, словно считал, что мог бы выразиться более мягко.
— Вы правы, — кивнула Элис. — Что же касается меня, то, не кривя душой, признаюсь — сейчас важнее всего для меня толика сна, — она поднялась и, подойдя к снова задремавшему в кресле Сент-Иву, разбудила его, коснувшись плеча. Затем чета Сент-Ивов пожелала спокойной ночи Табби и Гилберту. Поднимаясь по лестнице, Элис с нежностью посмотрела на мужчин, объединенных узами родства и прочной дружбой. Графин, сыр и бисквиты стояли между ними, и обоим было что рассказать.
Эпилог
ПЕРВЫЙ СНЕГ
Сент-Ив и Элис сидели в обеденной зале «Спаниардс», где было тепло и уютно. В камине потрескивали поленья, а на них плясало пламя, бросавшее желтые блики на стенные деревянные панели.
— Понимаешь, мне кажется, что я подвел Матушку Ласвелл, — произнес Сент-Ив в развитие темы, к которой он то и дело возвращался. — Неверно расставил приоритеты, ты не согласна?
Низенький кривоногий официант с галстуком из красной ленты принес графинчик бренди и блюдо поджаренного сыра.
— Еда сейчас будет, — сказал он, ставя блюдо и графин, а затем удалился. Элис взяла графин и налила в бокалы по разумной порции.
— За нас, — сказал она.
А Сент-Ив дополнил:
— За процветание нашей семьи.
И оба сказали: «На здоровье». Сент-Ив был рад отметить, что бренди оказался полным двойником того, из полубочонка Лофтусов — превосходной стимуляцией перед ростбифом и картофелем, которые готовились на кухне. На столе красовались блюдо с луком, поджаренным по-французски на сливочном масле, и еще грибы, тушенные в бульоне.
— Признаюсь, что мне ужасно хочется дернуть тебя за нос, когда ты начинаешь винить себя, — ответила Элис. — Ты, правда, можешь сказать, что ничего другого и не заслуживаешь, и тогда мне захочется дернуть за него снова. Уничижение порой недорого стоит, как и вина. Вот я тебя спрошу: с какой стати сожалеть, что ты не сделал чего-то, о чем даже не догадывался?
— Я просто говорю, что это была проверка на… на этичность, и я ее не прошел. И потому события развивались так, а не иначе, о чем я жалею всей душой.
— Ты полностью игнорируешь тот факт, что твои друзья целы. Даже Сара Райт смогла отомстить за себя этому чудовищу. Напоминаю тебе, что твой бренди — чудодейственное снадобье против демонов печали, — сказал Элис, кивнув на его бокал.
Они сидели у окна, и в их уши врывался пронзительный мальчишеский голос, кричавший: «Ужасы на Уимпол-стрит!» — им было хорошо видно, как парнишка продал последнюю газету старому джентльмену, который прятался от ледяного ветра за билетной будкой через дорогу.
— Я чувствую себя так, словно продал душу за обещание показать мне сохранившуюся гагару.
— А ты не думал о том, что, не сумев защитить Клару, вывел ее на тот путь, где она способна защитить себя сама? Где она стала героиней собственной легенды? Матушка Ласвелл пришла нам на помощь и нашла в этой схватке способ помочь и себе, и Кларе, и Саре Райт. Финн Конрад сам ставил себе задачи и сумел блистательно разрешить их все. Клара, кстати, очень тому рада. Все хорошо, что хорошо кончается, говорю я.