Джеймс Блэйлок – Подземелья Лондона (страница 55)

— Я же говорил вам, профессор, что вы увидите чудеса! — воодушевленно произнес Клингхаймер. Он явно вернул себе самообладание и столь же явно наслаждался горестным выражением, застывшим на лице Сент-Ива. Достав из кармана очки для ауры, Клингхаймер надел их и минуту глядел на ближайшую лампу. — Ознакомлю вас с вашими, так сказать, обязанностями, хотя одна из них, я вижу, уже отпала. С помощью этих весьма интересных очков я могу сказать, что внутренний свет в одной из этих дивных голов почти угас.

Клингхаймер указал на голову женщины. Плоть на ней имела отчетливый зеленый оттенок, но выглядела свежей и здоровой, закрытые веки чуть подрагивали. Хотя Сент-Ив никогда не встречался с Сарой Райт — по крайней мере, не видел ее лица, — он ни на секунду не усомнился, что перед ним подруга Матушки Ласвелл. Однако на лице Сары не было смертной маски. Очевидно, подобие жизни поддерживалось соками.

— Вижу, эта женщина вам знакома, сэр, — Сара Райт, как вы совершенно верно определили. Я вижу также, что после первоначального отвращения вы отреагировали интеллектуальным интересом. Восхитительно, не правда ли? А вот этот джентльмен посередине — Джеймс Хэрроу. Как я уже сказал, он невосстановимо мертв. Вы, без сомнения, узнали и его.

— Конечно, узнал, — ответил Сент-Ив. — Я этого ожидал.

— В нем оставалось слишком мало жизни, когда Пиви отделил его голову, и грибам, похоже, не удалось оживить ее.

Сент-Ив промолчал.

— У него был первоклассный ум или, по крайней мере, превосходная память. Я жаждал заглянуть в него — возможно, объединиться с ним, хотя у меня мало интереса к естественной философии, разве что как к способу постижения конца материи. Третья голова — ужасное существо, некогда женатое на вашей подруге Харриет Ласвелл, отчим нашего общего друга Нарбондо — некий Морис де Салль. У него долгая и интересная история. Хотите послушать?

— Я прекрасно ее знаю, — сказал Сент-Ив.

— Готов поспорить на деньги, что ваши знания — пустяк. Достаточно сказать, что Клара Райт, у которой невероятный водоискательский дар, нашла голову де Салля, погребенную на глубине в несколько футов под песчаным дном речного русла в вашем крохотном уголке Европы. Сара Райт весьма хитроумным образом сберегла его жизнь, то есть его дарования. Ирония в том, что ей было бы куда лучше испепелить эту голову, если она намеревалась уничтожить его дух. Это снова напоминает мне о бедном Джеймсе Хэрроу, который, боюсь, скоро начнет вонять.

Клингхаймер поднял голову Джеймса Хэрроу, держа ее за уши, и понес к печи — Уиллис Пьюл отодвинул запор на железной дверце, надев на руку рукавицу с асбестовой прокладкой. Клингхаймер швырнул голову в багровое свечение — вокруг нее с оглушительным ревом взметнулось пламя, — и Пьюл вернул засов на место.

— Эта печь создает жар в тысячу градусов по Цельсию, — пояснил Клингхаймер, шагая обратно к скамье. — Ее сделали за немалые деньги на фабрике, построившей крематорий в Уокинге. Я был вполне готов к тому, что на производстве поинтересуются, для какой цели она мне понадобилась, проявят определенное любопытство. Но они оказались нелюбопытны. Они просто назначили цену — и мы остались довольны друг другом. Люблю простые, ясные мотивы, профессор. Честное слово.

Клингхаймер указал на голову с длинными тонкими волосами и глазами, которые могли бы принадлежать исчадию ада или даже самому Сатане. Зрачки их то расширялись, то уменьшались до точки, словно что-то в мозгу было перевозбуждено.

— Мне нравится называть Мориса де Салля колдуном, — принялся разглагольствовать Клингхаймер. — У него непревзойденная репутация среди посвященных. Я узнал о его работах еще в ранней молодости и имел удовольствие наблюдать, как он без единого инструмента, одной лишь силой разума, убил мальчишку. Это у де Салля я, к величайшей своей удаче, купил бутылку эликсира, о которой говорил ранее.

— Вы имели удовольствие наблюдать убийство мальчика? Наконец-то вы себя разоблачили, — сказал Сент-Ив.

— О, разумеется, под удовольствием я подразумевал чисто научное удовлетворение. Никакого эмоционального наслаждения от созерцания умерщвления мальчика я не испытал, впрочем, и особого отвращения тоже. Кроме того, смерть — это судьба, ожидающая всех, пока не будут предприняты шаги для ее предотвращения. Де Салль был гением тайных учений, если не сказать больше. У меня большие надежды, что со временем он восстановит свои дарования. Его родство с Игнасио Нарбондо может привести к интересным результатам, когда их разумы удастся объединить. Но колдун, разумеется, не может говорить, разве что мысленно, а к этому вы глухи. Мысли у него примитивные — чистейший гнев, яростная ненависть. Некоторые назвали бы это идиотизмом, что очень возможно. Я связался с ним лишь однажды, и его разум оказался… могучей силой и даже немного больше. Но это была мощь, которую я могу… скажем, воспринять. Усилитель, вот что это было, словно в огонь плеснуть скипидара. Слушайте! Колдун пытается говорить!

Рот де Салля задвигался, пузырясь зеленой жидкостью, губы издавали ясно различимое шлепанье. Все, что Матушка Ласвелл говорила Сент-Иву о своем мертвом муже, было истиной в последней инстанции. Это было отчетливо написано на лице де Салля даже в его нынешнем сморщенном и иссохшем состоянии. Если какая голова и нуждалась в немедленной отправке в печь, то это была голова Мориса де Салля.

— Идите сюда, профессор, — сказал мистер Клингхаймер, показывая на сиденья для зрителей, — полагаю, со второго ряда вы насладитесь первоклассным зрелищем. Сядьте на два ряда впереди Джимми, если не трудно. Да, прямо перед ним, чтобы он мог со своего места всадить пулю вам в сердце, если в том возникнет нужда. Пьюл, окажите нам услугу, приведите мистера Феску. Не медлите. Открою вам, профессор, что намерен провести маленький эксперимент, пока доктор Пиви исполняет прочие обязанности безумного главы клиники. Могу вас заверить, что пациент, чей разум я намерен исследовать, никак не пострадает. Прошу вас не вмешиваться. Если Джимми придется вас застрелить, боюсь, Элис найдет вашу голову в тазике мистера Хэрроу. Мы все желаем более счастливого исхода.

А затем мистер Клингхаймер обратился к Джимми:

— У вас есть мой прямой приказ выстрелить профессору Сент-Иву в спину, если он решится на героические поступки, все равно на какие. Однако считаю не лишним напомнить вам, что голову мы должны сохранить.

Сент-Ив прикинул свои шансы застать Джимми врасплох, отобрать пистолет и отправить Клингхаймера дожидаться второго пришествия. Шансы были плачевными. Придется вскочить, повернуться, перемахнуть через кресла, а это даст Джимми достаточно времени, чтобы убить его или просто оглушить рукоятью пистолета.

Дверь в коридор открылась, и Пьюл ввел в зал человека в феске. Тот украдкой осматривался кругом. Голова его непроизвольно дергалась, и он пытался заговорить, но мог издавать лишь какие-то гортанные звуки. Прежде, когда Сент-Иву показывали клинику, этот пациент выглядел более спокойным. Пьюл довел несчастного до кресла, которое недавно занимала Клара, и, положив руки ему на плечи, заставил сесть. Затем пристегнул его запястья и щиколотки, закрепил в кресле поясом на уровне талии и ремнем охватил его лоб.

— Этого парня зовут Кейрн, — сообщил мистер Клингхаймер Сент-Иву. — Доктор Пиви говорит мне, что его счет исправно оплачивается в первый день года неизвестной стороной — банковским переводом. Никто не навещал беднягу последние восемь лет, увы. Другими словами, никто не интересуется, жив он или мертв, а если мертв, то как именно умер. Он ужасно боится крыс, этот мистер Кейрн. Доктор Пиви проверил его, видите? Запер в комнате с полудюжиной этих тварей. Результат был невероятный. Бедняге это стоило языка, который он в ужасе себе откусил. Крысы были совсем кроткие и ничем не угрожали мистеру Кейрну — всего лишь вознамерились устроить гнездо в его шляпе. Другими словами, в поведении животных не было ничего, что могло бы вызвать страх. Он был полностью придуман, как и большинство наших страхов, увы. Мне любопытно узнать, смогу ли я привести его в то же состояние просто с помощью ментального внушения.

Клингхаймер занял место в той части зала, которая была не видна Кейрну, надел очки для рассматривания ауры и замер в полной неподвижности, чуть склонившись вперед в очевидном сосредоточении. Кейрн замолчал и вцепился в деревянные подлокотники так крепко, что костяшки пальцев побелели. Две или три минуты ничего не происходило. Рот Клингхаймер слегка приоткрылся, а дыхание сделалось еле различимым, словно он провалился в самонаведенный транс.

Внезапно тело Кейрна напряглось. Глаза широко открылись, а голова задергалась вверх и вниз, будто сквозь тело пропускали электрический ток. Потом бедняга издал горлом высокий, напряженный звук, постепенно перешедший в пронзительный визг, и беспорядочно закрутился всем телом.

Сент-Иву пришла в голову дикая идея сломать заклятье; он встал и запел «Боже, храни королеву» так громко, как мог, но не успел продвинуться дальше строки «Шли ей победные…», как Клингхаймер поднял руку и, метнув в профессора бешеный взгляд, мотнул головой в сторону Джимми, который вскочил и навел на Сент-Ива пистолет. Кейрн потерял сознание, а может, и умер, и только ремни удерживали его тело на месте. Потом несчастный дернулся, открыл глаза и стал оглядываться с безумным видом. Пьюл неторопливо освободил разразившуюся рыданиями жертву отвратительного эксперимента и, поддерживая, вывел из анатомического театра.